Свобода — это жить по совести

Недавно в Центральном Доме литераторов прошла встреча московских критиков с писателем Валентином Распутиным. Первая за многие годы, я бы сказал, — прямая, с глазу на глаз, встреча.

Состоялась она по инициативе творческого объединения критиков и литературоведов Московской писательской организации. И я как руководитель объединения еще раз публично хочу выразить Валентину Распутину благодарность за то, что он принял наше приглашение к разговору. Дело не в том, что мы осуществили свое намерение обсудить именно художественные публикации Распутина самых последних лет — это мы вполне могли сделать и без его присутствия, а в том, что впрямую услышали и его реакцию на наши суждения, и его размышления о современной ситуации в России, и его личное ощущение того, какой он видит сегодня свою литературную работу, в чем именно полагает ее основной пафос.

Услышать и понять — это мне представляется важным, если учесть, что Валентин Распутин для многих и многих читателей в нашей стране остается не только одним из самых значительных писателей конца двадцатого века, но и символом нравственной правды, незамутненной порядочности, голосом народной справедливости.

Однако известно, что критики не лишены собственных творческих амбиций и подчас убедительно отстаивают свое право идти вразрез как с мнением большинства, так и меньшинства.

Нам виделась своевременной встреча с писателем еще и по той причине, что все чаще стали раздаваться голоса, будто Распутин ушел из художественной прозы в публицистику окончательно и даже что он «исписался» как художник. А между тем именно с середины девяностых Валентин Распутин печатает в журнале «Наш современник» и других изданиях один за другим целый цикл новых рассказов, издает двухтомник избранной прозы (1997 г.) и сборник «В ту же землю». Его рассказы появились в первом номере журнала «Роман-газета — XXI век», а в майском номере «Нашего современника» можно будет прочитать еще один новый рассказ Валентина Григорьевича. То есть наоборот — писатель активно возвращается к своей главной работе. И, наконец, это все же Распутин, прозаик с мировым именем, человек, к голосу которого еще совсем недавно прислушивались миллионы людей в самых разных концах света.

Разумеется, здесь нет возможности изложить все, что прозвучало из уст критиков и Валентина Распутина на этой встрече. И все же я попытаюсь пунктирно прочертить несколько тем.

Интересно, что, по признанию известного критика, литературоведа и публициста Вадима Кожинова, он «впервые публично выступил с рассуждениями о творчестве Распутина только сейчас, на этом нашем собрании. И побудили его сделать это как раз последние публикации новых рассказов В. Распутина, оцененные В. Кожиновым чрезвычайно высоко именно с художественной точки зрения. Наблюдая за творчеством Распутина с середины 60-х годов, В. Кожинов упрекнул его в «либерализме» начального периода и даже «Уроки французского» счел произведением, не лишенным налета либерализма, что в устах В. Кожинова, разумеется, имеет сугубо отрицательный оттенок. Он же, В. Кожинов, бросил В. Распутину упрек, что тот в свое время написал предисловие к «Ягодным местам» Е. Евтушенко, дав последнему уничтожающую характеристику. Но, говоря о самых свежих вещах Распутина, критик с воодушевлением подчеркнул, что в них «не автор говорит что-то о бытии, а создано художественное бытие, в котором жизнь как бы сама говорит о себе». И далее, не оставляя темы либерализма, который, по мнению В. Кожинова, губителен для России как в экономике, так и в литературе, подметил, что когда-то очень уважаемый и любимый им писатель А. Битов, в отличие от Распутина, по мысли В. Кожинова, начинавший совсем не как либерал, сегодня скатился в либерализм, и творчество его потому рассыпалось, а В. Распутин, напротив, избавился от либерализма и «в самых тяжелых условиях возвышается».

Разумеется, столь жесткая привязка В. Кожиновым творчества В. Распутина (хотя и начального периода) к идее либерализма нашла горячий отпор в выступлениях других критиков, в частности Генриха Митина, вообще отрицающего применение термина «либерализм» к литературе. И, уж конечно, никто не признал (в том числе и сам В. Распутин) кожиновского обвинения в адрес «Уроков французского» — произведения на самом деле, как кажется и мне, ничего общего не имеющего с этим притянутым за уши, крайне политизированным, особенно в последнее время, понятием.

Дружно удивил всех и критик Владимир Воронов, вначале похваливший Распутина за появившуюся, как он считает, жесткую, даже безжалостную ноту (рассказ «Изба») в его творчестве, а затем и вовсе пропевший оду «безжалостной свободе». Как считает критик В. Воронов, «не надо обнадеживать! Это старое заблуждение, что литература должна утешать и обнадеживать». И далее: «Я думаю, что читателя и наших добрых трудовых людей надо еще долго хлестать, полосовать и убивать в них вот этот микроб иждивенчества и утешительства». И радуясь тому, что люди в России, «может быть, впервые почувствовали себя единственными, одинокими», критик Воронов объявил это одиночество истинным «чувством свободного человека».

Стоп! А вот тут стоит притормозить и разобраться подробнее. Скороговоркой скажу, что этой мысли В. Воронова горячо воспротивились и Андрей Турков, и Анатолий Ланщиков, и Вадим Дементьев с Александром Неверовым, а также прозаики Семен Шуртаков и Владимир Карпов, разумеется, говорившие не только о нынешней свободе.

Но суть даже не в том, что сверхзоркий ум критика В.Воронова углядел в последних рассказах В. Распутина отсутствие жалости к человеку, что, в общем-то, равнозначно обнаружению слабоумия, скажем, у Иммануила Канта.

И не в том даже, что Воронов обвиняет трудовых людей в иждивенчестве: ведь герои Распутина — великие труженики.

Принципиальный вопрос в другом — в понимании свободы для России, на котором и произошел основной раскол в русском обществе последнего десятилетия.

В этом расколе утешает одно обстоятельство — кажется, он не коснулся народа в целом, зато отделил нынешнюю «свободолюбивую» власть, ее политическую обслугу и часть интеллигенции от этого самого народа. Отделил молчаливым непониманием, но с коренной твердостью.

Та свобода, о которой заикнулся наш дорогой коллега, свобода безжалостного одиночества человека, якобы способного исторгнуть из него взрыв созидательной энергии, — не просто опасная иллюзия умозрительного индивидуализма, а, к сожалению, поразительное непонимание психологии, истории, традиций и мирочувствования своего же народа. А стало быть, и абсолютное непонимание самого пафоса творчества писателя Валентина Распутина, с первых своих шагов в литературе заявившего о сугубо народном начале своего творчества, полной, глубинной растворенности в свободной стихии народного миросознания.

Беда российской власти, к несчастью, всегда заключалась в том, что она плохо понимала народ, высокомерно о нем судила и хронически силилась переделать по умозрительным лекалам. И читала не те книжки и не тех писателей.

Если бы и нынешняя власть соизволила вникнуть в творчество Лескова, Толстого Шолохова, Леонова, в творчество Шукшина, Распутина, Белова, Личутина, Крупина, хотя бы в их творчество, — у нее, у этой власти, может быть, и возникли бы сомнения: можно ли так грубо и прямо навязывать «этому» народу счастье безжалостной свободы и социального одиночества, убогую агрессию индивидуализма и практичный цинизм личного успеха?

Ведь не случайно же все без исключения творчество именно народных русских художников, к которым я причисляю и Валентина Распутина, не просто говорит — кричит об обратном. А через них кричит, говорит и свидетельствует сам народ.

Не будем забывать, что В. Распутин — сибиряк и, стало быть, в основном воспроизводит сибирский народный характер. Но Сибирь — это особая страна, это русская земля в ее самом великолепном, мощном и энергетически насыщенном воплощении, а русский человек здесь — это русский в квадрате, даже в кубе. Сибирь, как и русский Север, как и русские казачьи вольницы, не знала крепостничества, от рождения давала волю, но, ставя сибиряка в центр мира, испытывала неимоверной мощью своей природы. Испытывала свободой самого мироздания, требующего ответной силы и свободы выжить.

И потому-то личная свобода каждого совершенно естественно воплощалась здесь в волю и закон общины, в артельский, кооперативный дух сельского мира. Противостоять могучей анархии природы здесь возможно было лишь всем миром сообща, обостренно понимая, как слаб одинокий, и оттого особенно чувствуя ценность каждого друг для друга. И не-удивительно, что в таких условиях народная мораль приобретала кристально отточенные формы.

В понимании «индивидуализма» — это и есть высшая несвобода. В понимании естественного «общинного сознания» самой сильной русской стороны — Сибири, свобода — это стоять за каждого, чтобы сохранить всех. Высший профессионализм во взаимоотношениях с мирозданием.

Вот откуда конкретная любовь В. Распутина к человеку, его доброта и жалость. Его отрицание жестокосердия, его способность заплакать о другом. И как прав был Василий Розанов, сказавший однажды: «Кто никогда не плачет — никогда не увидит Христа. А кто плачет — увидит его непременно».

Надо нам больше и чаще доверять художникам, их способности видеть и чувствовать сильнее и глубже, чем мы. Ведь это В. Распутин уже двадцать лет назад в своем выдающемся произведении «Прощание с Матерой», как в глобальной метафоре, предсказал всю нашу нынешнюю жизнь. Это он прокричал в «Пожаре» о том, что сбылось.

Иногда с некоторым высокомерием судят о так называемой деревенской литературе. Но мало кто понимает, что эта литература не только для нас, русских, — это наша античная культура, исток и начало всех наших нравственных ценностей, источник духовной крепости, к которому мы, как к антике, будем припадать и через века, ища там первородный смысл и душевные силы выстоять в мегаполисах.

Последние рассказы В. Распутина, его великолепный цикл о Сене Позднякове, рассказы «Женский разговор», «В больнице», «В ту же землю», «Изба», на мой взгляд, — новая, еще более высокая ступень в его работе как художника слова.

Рановато заспешили списывать Распутина в тираж те, кто не понимает или, напротив, очень понимает то, что он делает на истерзанной ниве русской культуры.

Сам он признался, что сегодня опять почувствовал тягу к литературному труду — после долгого и мучительного молчания. Что литература должна все же внушать человеку надежду. Не оставлять его. И что легче дышать уже от самого воздуха языка, порой более важного, чем счастливые концы.

Я согласен с Распутиным, потому что испытал это на себе — его новые рассказы оставляют надежду на то, что мы еще поднимемся, Всем Миром. И согласен с его заключительными словами на недавней этой встрече: «Нас очень сильно покалечили, а все-таки покалечены, но не убиты!»

По моему личному убеждению, свобода для русского — это жить по совести. Любимые герои Распутина в этом смысле были свободны всегда.