«Она поёт глаза в глаза, душа в душу зрителю и слушателю»

Высочайшее мастерство отличало эту исполнительницу, олицетворявшую собою, своей женской красотой, статью и творчеством саму Россию. Она обладала прекрасным голосом: её звучное, богатое обертонами меццо-сопрано покоряло слушателей. Был свойственен сильному, подвижному голосу Ольги Воронец широчайший диапазон звучания: от нежного, прозрачного пианиссимо до величавого форте. Имелась в арсенале певицы и великолепная дикция, позволявшая ей филигранно, бережно относясь к каждому слову, исполнять как русские народные, так и лиричные, и гражданственные песни советских композиторов. Каждый её выход на большую сцену или на небольшой подмосток где-нибудь в заводском цехе становился для заворожённого певицей слушателя праздником — праздником русской песни, которую Ольга Борисовна боготворила и долгие годы несла как по бескрайним просторам нашей страны, так и за её рубежами.

  Звонкоголосую певицу, стоящую в одном ряду с такими лучшими исполнительницами русской песни, как Н. Плевицкая, И. Яунзем, Л. Русланова, О. Ковалёва, А. Прокошина, М. Мордасова, Л. Зыкина, А. Стрельченко, мы вспоминаем по случаю столетия со дня её рождения, приходящегося на 12 февраля. Впрочем, такого дарования артисты, какого была Ольга Воронец, даже и после физической смерти продолжают жить, ведь сохраняется и востребовано их творческое наследие, записанное и доступное сегодня посредством различных каналов передачи информации.

Большую жизнь суждено было прожить Ольге Борисовне. Многое пришлось ей повидать и на жизненном пути, растянувшемся на без малого полных девять десятилетий. Да и не был он сплошь безоблачным и радужным. Уроженка Смоленска, дитя Великой Отечественной войны, она пережила годы эвакуации в маленьком посёлке Фёдоровка, затерянном в необозримых кустанайских степях, где и научилась тяжёлому физическому труду, когда ходила за плугом, бороновала поле, скирдовала солому, отсеивала шелуху, работала на бахчах.

Непросто жилось и в послевоенные годы. Конечно, встречались Воронец и непорядочные люди, завидовавшие её таланту и готовые подставить ей подножку. Не миновали певицу и разочарования, и ошибки. Не всё гладко было и в личной жизни. Унылыми, безрадостными, тягостными стали для неё последние годы жизни, омрачённые болезнями и травмами.

Однако, выходя на сцену, Воронец преображалась, и ни у кого из слушателей и мысли не возникало, что певица могла что-либо переживать и от чего-то расстраиваться. Собственно, выступая, исполняя ту или иную песню, Воронец всецело погружалась в её существо и жила как бы там, где-то далеко, в самой песне, вместе с её героями, тем более что каждую песню воспринимала как самостоятельную, завершённую новеллу со своим неповторимым сюжетом и музыкальным содержанием.

Недаром подмечали, и прежде всего те, кто музыкальным творчеством занимался профессионально, что Воронец — «умная певица» и «поёт с головой», что делало выступления вдумчивыми, правдивыми, предельно одухотворёнными и правильно, в профессиональном артистическом ключе, интерпретированными. Певице был присущ и особой артистизм, сдержанный, не допускавший кривляния, неестественной наигранности и крикливого выпячивания, но вместе с тем красочный, изящный, полный чувственности, выразительности, темперамента, сопровождаемый, если в том имелась необходимость, грациозной жестикуляцией рук.

Яркая творческая индивидуальность Воронец просматривалась явно, что называется, невооружённым глазом. Её наличие у певицы подтверждала и учившая Воронец профессиональным навыкам чуткий педагог, ставившая к тому же и первые программы начинавшей исполнительницы, народная артистка РСФСР Ирма Яунзем, написавшая в одном из номеров журнала «Советская эстрада и цирк» за 1966 год в том числе такие слова: «Главное же, на мой взгляд, заключается в том, что Ольга Воронец нашла свою индивидуальность, без которой не существует искусства вообще, обрела только ей присущий почерк, свою манеру исполнения… Каждая спетая ею песня — картинка».

Известно о Воронец и мнение народной артистки СССР Клавдии Шульженко, однажды сказавшей: «У нас много общего в понимании места и роли певицы в жизни общества и народа. И помогать мне много Ольге не пришлось, — мы понимаем друг друга с полуслова, наши творческие устремления лежат в одном русле. Если говорить о генеалогии её исполнительской манеры, то среди множества предшественниц ближе других стоит к ней имя знаменитой в своё время Н. Плевицкой. Ольга не культивирует подчёркнуто деревенскую, этакую квасную и посконную манеру исполнения в духе «раззудись, размахнись, расступись»… Её стиль благороден — в нём есть что-то от культуры большой поэзии и в то же время — через вершины этой поэзии — истинно народное… Мне глубоко импонирует в Ольге вот что: она поёт не на люстру в зале — а глаза в глаза, душа в душу зрителю и слушателю. Не голосовыми связками — а недрами сердца поёт. Её главный приём — вскрывать исполняемую песню изнутри и переливать её прямо в зал…»

Немаловажно и то, что выступления Воронец славились исключительным, скорее даже совершенно феноменальным гармоническим сочетанием текста и мелодии.

Потому-то и сложилось мнение, что она и не пела, по сути, песню и не рассказывала её, а играла, именно играла песню, как это наблюдалось некогда на Руси. Причём играла, заручившись поддержкой аудитории, настроение которой Воронец всегда ощущала не только по аплодисментам, но и по пристальным взглядам, обращённым к ней.

Да и относилась она к своему слушателю по-особому: с уважением, признательностью. Посему и старалась не просто порадовать голосом, но и подготовить соответствующий репертуар, делая акцент на произведениях глубоких по смыслу, содержательных, вызывавших поток эмоций и раскрывавших душу России, красоту земли русской, любовь к матери, Родине, человеку.

Петь всё подряд Воронец себе никогда не позволяла. «Песен, которых не люблю, я не пою», — говорила певица, так как была взыскательным творцом и в первую очередь её интересовал смысловой фон песни. Предпочтение же она отдавала произведениям содержательным, с чётким сюжетом, который, как правило, авторам стихов удавалось уложить в подобие музыкальных этюда, новеллы или баллады, где наличествовали ко всему тому и страстные обращения к слушателю, признания, монологи.

«Первое, что я делаю при знакомстве с новой вещью, — читаю текст, — откровенно говорила певица. — Степень его наполненности содержанием определяет для меня всё. Мой критерий прост: текст должен быть глубок и интересен, он должен будить мысль и будоражить чувство. А если при этом и музыка хороша — это уже произведение. И все сомнения — брать или не брать — отпадают».

Но сами по себе стихи и музыка к певице чудесным образом не приходили. Их тоже, и в особенности, если речь заходила о русских народных песнях, необходимо было подыскивать, изучать, сопоставляя своё видение с тем взглядом на них, который бытовал ранее.

В этой работе певице помогали её друзья — композиторы и поэты, а также и все те, кто дорожил русской песней и делал всё возможное для её сохранения и популяризации. А таких увлечённых людей, бескорыстно служивших национальному искусству, в советские годы было немало, как и тех, кто искренне любил песню. Вспомните ежегодные трансляции «Песни года» рубежа семидесятых годов прошлого столетия, на которых ведущие зачитывали выдержки из писем неравнодушных граждан, обсуждавших песни и их исполнителей и голосовавших за полюбившиеся им песни в рамках тех всенародно любимых фестивалей. И таких писем в редакцию музыкальных программ Центрального телевидения СССР приходили десятки тысяч. Там их читали, комментировали, передавали композиторам и поэтам.

К тому же граждане активно обращались и к своим любимым исполнителям. Писали они и Ольге Воронец…

Сегодня трудно даже представить, как трепетно относились советские люди к песне, как любили они певцов, композиторов, поэтов, как верили им! Это удивительное явление советской цивилизации убедительно говорит нам о том, что общественный климат в стране был здоровым. Люди имели возможность приобщаться к подлинному, высокохудожественному и высоконравственному искусству, ходить на концерты и, ко всему тому, лицезреть артистов на производственных площадках и колхозных станах, в коллективах и учреждениях, в воинских частях, в труднодоступных местностях, куда и добраться-то было крайне непросто, на стадионах и в сельских домах культуры. И пускались в дальний путь не только начинающие артисты, но и те, кого в стране знали, кто имел почётные звания, заслуженное признание и авторитет.

Любимыми сценическими площадками Воронец были цеха заводов и сельские клубы. «Всегда уверена, что в этой аудитории найду настоящее понимание песни, добрый отклик на неё, — не сомневалась певица, с удовольствием выступавшая практически в любых трудовых коллективах. — Но главное — знаю, что песня нужна трудовому человеку. И не только как отдых, но и как стимул хорошего, доброго, настоящего трудолюбивого настроения. Люблю слушателей в рабочей одежде».

Воронец исколесила всю необъятную страну. Где ей только не довелось побывать! Как сама она вспоминала, что «по Советскому Союзу ездила везде. Нет такого уголка во всём бывшем Союзе, где бы не побывала». В пути певице приходилось находиться долгими неделями. На одном только БАМе она гастролировала шесть раз и присутствовала на церемониях укладки «серебряного» и «золотого» звеньев БАМа. Дважды командировалась Воронец и на Камчатку. Пела певица в холодный, дождливый, ветреный день и перед строителями Братска, которого тогда и не было, так как не взорваны были пороги на Ангаре. Выступала она в Братске и потом, но уже в роскошном Дворце культуры, из окон которого была видна огромная плотина Братской ГЭС.

Об обширной географии своих поездок Ольга Борисовна говорила в интервью корреспонденту газеты «Труд», опубликованному в сентябре 1980 года: «Где я только не побывала за годы работы! На Камчатке и Сахалине, на Волге и в Крыму, на Урале и в Сибири… Только за последний год у нефтяников Уфы, шахтёров и металлургов Кемерова, на Магнитке, БАМе, в Хабаровске, Комсомольске-на-Амуре… Ну, кажется, везде побывала. А взгляну на карту страны: нет, оказывается, далеко не везде».

В 1966 году Воронец присвоили звание заслуженной артистки РСФСР, а через 12 лет она стала народной артисткой РСФСР. Советское государство наградило певицу орденом «Знак Почёта». И уже в достаточно преклонном возрасте она удостоилась звания почётного гражданина Смоленска, где многие годы являлась председателем жюри фестиваля народной песни города «Голоса России». На её малой родине в 2009 году вспомнят о том большом личном вкладе, который Воронец привнесла «в развитие музыкального исполнительского искусства и прославление города Смоленска, его истории и культурного наследия в России и за рубежом». Награждалась она также и орденом Монгольской Народной Республики «Полярная звезда».

С середины 1960-х годов Воронец блистательно выступала и на заграничных сценах. В какой-то степени её зарубежное признание опередит отечественное, которое придёт к ней в Российской Федерации и в других республиках СССР.

Тогда же, находясь в прекрасной певческой и физической форме, обогатив репертуар русскими народными песнями, романсами и песнями советских композиторов, солистка Москонцерта Воронец уверенно покоряла массового слушателя Болгарии, Румынии, Венгрии, Польши, Чехословакии, Югославии, ГДР, Франции, Финляндии, Дании, Голландии, США, ряда стран Южной Америки с прилегающими к ней Антильскими островами, включая и Барбадос, а также граждан Монголии, Японии, Египта, многих африканских стран.

А в августе 1965 года во Франции на международном фольклорном фестивале русская народная песня «Калинка» в исполнении Ольги Борисовны пользовалась таким грандиозным успехом, что певицу ласково прозвали именем «Ольга — Калинка».

За рубежом Воронец пела не только на русском языке: «…выступая в Африке, часто пела на государственном языке страны. А в одной из стран оказалось два государственных языка, — пела на обоих». И везде её встречали тепло, в каждой стране певице были искренне рады. Особенно её любили в Монголии, о пребывании в которой у Ольги Борисовны остались самые добрые воспоминания. «Разве можно забыть улыбку знаменитого монгольского скотовода, принимавшего нас в своей юрте? Радушию хозяина не было конца. А как подбадривали меня монгольские друзья, когда я, едва дыша, управляла… верблюдом?»

Как же находила Воронец свою песню? Были ли и у неё счастливые открытия? Да, такие радостные находки в её исполнительской биографии случались.

Однажды вместе с известным композитором, гусляршей и аранжировщиком, народной артисткой РСФСР Верой Городовской Воронец в одном из старых дореволюционных изданий обнаружила удивительное произведение «Мой костёр», считавшееся «жестоким» цыганским романсом, хотя и слова к нему были написаны русским поэтом Я. Полонским. Обдумав, проиграв возможные вариации, певица преподнесла этот прекрасный романс слушателю, причём в благородной русской манере исполнения. И он буквально преобразился, став украшением постоянного репертуара Воронец.

Новую жизнь смогла певица подарить и русской народной песне «На улице дождик». Эту чистую, как слеза, проникновенную песню в своё время записал лично Горький и прислал её Яунзем. Пройдут годы, Ирма Петровна поставит её как режиссёр и введёт в репертуар Воронец.

Примерно так же, с подачи неравнодушных любителей и ценителей русской песни, присылавших певице слова и ноты давно подзабытых произведений, она воскресит к жизни такие замечательные русские народные песни, как «Кари глазки», «Ах ты, ноченька», «Ты прости, прощай…»

Вообще же русскую народную песню певица любила всем сердцем, истово, проникновенно. «Моё призвание — русская народная песня, — признавалась Воронец. — Она радость и боль моя, забота и гордость и непреходящая моя любовь. Из чего я исхожу, останавливая свой выбор именно на этой, а не на какой-либо другой песне? Для меня главное, чтобы в песне душа была. Потому я так часто обращаюсь к прошлому: в старинных-то песнях бездушия опасаться не приходится: без души они бы в столетиях не уцелели…»

Немало ярких впечатлений подарили певице также те дни и часы, когда она бралась за работу над песнями советских композиторов. В одном из поздних интервью, данных корреспонденту «Российской газеты» А. Ярошенко, Ольга Борисовна рассказывала: «Как-то послушал меня главный редактор телевизионного новогоднего «Огонька» и спрашивает: «Оль, а вас никогда на телевидение не приглашали?» — «Нет», — говорю я. — «А на радио?» — «Тоже нет». — «Подготовьте несколько песен, мы вас послушаем». Несколько дней не спала, не ела — готовилась. Послушали и решили сделать обо мне маленькую передачу на радио, в которой прозвучали две мои песни, одна из них была «Вьюга» Григория Пономаренко. И «Вьюга» пошла в народ!..

Когда Оскар Фельцман предложил мне песню «Взрослые дочери», я сразу категорически отказалась. Больное материнское естество взбунтовалось (у певицы не было своих детей. — Р.С.)! Потом смущало, что я ещё молодая для песни о взрослых дочерях.

Оскар Борисович мне интеллигентно, но убедительно говорит: «Дура ты! Это же образ!»

Убедил, и песня пошла в народ. Русланова до самой смерти пела «Я молоденька девчонка, у меня русая коса». Пела так, что ей все верили. Песня возраста не имеет.

Я когда «Дочерей» пела, то всегда вспоминала свою маму, как она в войну водовозом работала, как полуголодная несла мне кусок хлеба. Вспоминала её руки, запах, глаза, и песня шла у меня из самого сердца. Ничего не придумывала, никаких интонаций, всё из души шло и в сердца попадало.

Многие песни Григория Пономаренко имели особый успех. Гриша же был самородок чистой воды, деревенский, в шесть лет так играл на гармошке, что вся округа плакала. Он все ноты брал от земли и из народа. Секрет прост, вернее, секрета в его случае не было. Что от народа шло, то в народе и оставалось.

Очень большой успех я имела, когда спела пономаренковский «Колокольчик», её страшно любили дети, они мне пачками письма писали. Ещё «Тополя» его же пользовались необыкновенной популярностью…

Но с композиторами бывало всякое. Когда Вано Мурадели первый раз услышал «Я — Земля!» в моём исполнении, ему это жутко не понравилось. Кавказская кровь, вспыхнул, как спичка. Потом подходил, благодарил, руки целовал...»

Творческое содружество с замечательным композитором Г. Пономаренко подарило Воронец и другие чрезвычайно полюбившиеся в народе песни: «Белый снег» на стихи В. Бокова, «Нарьян-Мар, мой Нарьян-Мар» на стихи И. Кашежевой, «Бабья доля» и «Где мне взять такую песню?» на стихи М. Агашиной.

Напишет, причём специально для Воронец, на стихи В. Чурсова, Пономаренко и удивительную, сверхэмоциональную, гражданственную песню «Русские матери», впервые исполненную певицей в бессмертном городе на Волге — Волгограде-Сталинграде.

В тот свой приезд в город-герой певица успела побывать на Мамаевом кургане, где долго смотрела на монументальную фигуру Родины-матери. А вечером её «Русских матерей» зал слушал стоя. В конце же песни Воронец в сущности уже и не пела — она буквально заходилась в пронзительном, исполненном трагедийной патетики крике, в котором, тем не менее, напряжение душевных струн было сильнее напряжения голосовых связок. Народное горе и народный подвиг сливались в единое целое, в ту духовную святыню, которая навсегда останется в сердце каждого патриота, любящего и готового защищать нашу великую Родину. «Русские матери» на многие годы стали неизменной кульминацией каждого концерта певицы. И, пожалуй, так темпераментно, гражданственно, призывно и в то же время задушевно эту песню никто не исполнял.

Пронзительную ностальгию каждый раз навевало исполнение Воронец песни новосибирского композитора Николая Кудрина на стихи русского поэта из Казахстана Владимира Гундарева «Деревенька моя». Слушатели как бы вновь мысленно вспоминали родные деревни, деревенский незамысловатый быт, близких, соседей, работу на земле. Потому-то и брала эта песня за душу, особенно в тот момент, когда певица голосом виолончельного тембра выводила известные слова: «Тебя называю по имени-отчеству, святая, как хлеб, деревенька моя».

Удачно сотрудничала певица и с О. Фельцманом. Он написал для неё такие имевшие народное признание песни, как «Счастливая» (стихи В. Харитонова), «Взрослые дочери» (стихи Н. Доризо).

Полюбили в народе блестяще исполнявшиеся Воронец песни Евгения Птичкина «Ромашки спрятались» на стихи Игоря Шаферана и «Сладка ягода», стихи для которой написал Роберт Рождественский.

Старшее поколение наших сограждан, как и многие зрелые, давно немолодые люди, живущие на просторах бывшего СССР, конечно же, помнят, как великолепно, с особым запалом, душевностью и на высоком подъёме звучали известные всей стране слова:

Гляжу в озёра синие,

В полях ромашки рву,

Зову тебя Россиею,

Единственной зову.

Спроси, переспроси меня —

Милее нет земли.

Меня здесь русским именем

Когда-то нарекли.

Гляжу в озёра синие,

В полях ромашки рву,

Зову тебя Россиею,

Единственной зову.

Не знаю счастья большего,

Чем жить одной судьбой:

Грустить с тобой, земля моя,

И праздновать с тобой.

Пожалуй, эта песня Леонида Афанасьева, написанная на стихи Игоря Шаферана, стала одной из самых популярных в творческом репертуаре Ольги Борисовны, постоянно исполнявшей её с того времени, как впервые спела данную песню в рамках телевизионного фестиваля «Песня-73».

Каждый раз, слушая эту прекраснейшую, неповторимую песню, вспоминаются герои Анатолия Иванова из его широко известного романа «Тени исчезают в полдень», по которому был снят знаменитый телесериал Валерия Ускова и Владимира Краснопольского.

Хорошо воспринимали слушатели и такие песни советских композиторов, исполнявшиеся Воронец, как «Русская гармонь» В. Мурадели — Е. Долматовского, «Костры горят далёкие» Б. Мокроусова — И. Шамова, «Девичья волжская» Б. Карахана — П. Кудрявцева, «Разговоры» Э. Ханка — Г. Серебрякова, «Тихие города» Ю. Саульского — И. Шаферана, «Русская зима» А. Шамардина — В. Бокова, «Берёзка» И. Лученка — И. Ветлугина, «Семёновна» Е. Барыбина — Ю. Погорельского.

Внимательное, чуткое отношение к песне Воронец испытывала всегда. Причём к песне она подходила как к цельному произведению, где в равной степени важны как музыка, так и слова. «Я не учу стихи отдельно от мелодии, — заявляла певица. — Выучу — начинаю «обкатывать». И за инструментом, и за стряпнёй на кухне, и на прогулке, и за баранкой автомобиля. Что бы ни делала — ищу, ищу и время от времени нахожу. Находки откладываю в сокровенный ларец — и ищу дальше. Этот процесс огранки, добавлений и доработок, по сути дела, бесконечен».

Никогда не сомневалась певица и в высоком социальном предназначении песни, в её исцеляющих душу и тело возможностях, с которыми она столкнулась и на личном примере, когда ввиду чрезмерных физических перегрузок находилась на длительном лечении в Центральном институте травматологии. И рассказывала эту историю Воронец так: «Полный упадок духа… Знаете, как это бывает: читать не хочется, говорить тоже, да и о чём говорить, если разговоры вокруг об одном: дескать, нельзя вам, товарищ певица, продолжать петь. Нельзя ездить на гастроли, а нужно срочно менять эту вашу «экстатическую» (так врач и сказал) профессию на любую другую нормальную специальность… И вдруг слышу как-то по радио песню Вано Мурадели «Я — Земля!» (стихи Е. Долматовского) в собственном исполнении. И знаю, что сама пою, а слушаю и воспринимаю как-то со стороны и открываю иной, новый для меня смысл. Новый для меня в моём положении. И вдруг во мне словно буря: «Встану! Буду петь! К чёрту хандру! К дьяволу бессилие!» И ещё думаю: «Смотри, Ольга, что может песня!»

Будучи требовательной к себе, постоянно подвергая детальному разбору каждое выступление, Воронец умудрялась при этом свои мысли и переживания не выносить на широкое обсуждение. И не в какой-то скрытности тут было дело. Человеком-то как раз она являлась открытым, общительным. Но и сдержанным, дисциплинированным, чётко понимавшим все тонкости певческой профессии.

Мастер артистической трансформации, умевшая одинаково прекрасно передавать в песне, становившейся фактически моноспектаклем, как исповедальную грусть, так и лиричность, а также задор и удаль, торжество, тоску и безысходность, пафос и любовное настроение, Воронец была сильной, волевой личностью. Она могла держать удар, не отчаиваться, не унывать, не бросаться в крайности.

Появлению у неё этих качеств она была обязана не только родителям, людям музыкальным (мать Воронец была пианисткой и певицей Смоленской филармонии, отец тоже был певцом, солистом радио), любившим песню и приобщившим к ней и её, певшую с детсадовского возраста, но и самому времени — тревожному, суровому, требовавшему предельной организованности.

Вот она-то, эта организованность, помноженная на стремление стать артисткой, и приведёт вчерашнюю школьницу в далёком 1943 году в Москву, в стены ВГИКа, в творческую мастерскую народного артиста СССР В. Ванина; а затем, когда Ольга решительно пересмотрит своё видение дальнейшей сценической жизни, — и в оперную студию в Сокольниках, на эстрадное отделение, где и начнутся, в тот голодный год военного лихолетья, её первые выступления в концертах.

А потом уж всё пойдёт по накатанной: работа в джазово-эстрадном ансамбле Центрального клуба милиции; знакомство со знаменитым трио баянистов в составе А. Кузнецова, Я. Попкова, А. Данилова, сразу же отметивших её несомненно яркие певческие данные; выступления на первых сборных и сольных концертах; а потом и лобовое столкновение с успехом, аплодисментами, цветами, восторженными отзывами поклонников, благосклонными откликами профессионалов…

Более полувека отдала Ольга Воронец служению песне. На сцену, к счастью, не потеряв голоса, выходила она и тогда, когда уже сильно болела и нуждалась при таких выступлениях в посторонней помощи, которую ей зачастую оказывали баянисты. И, опираясь на них, добрых и безотказных товарищей, певица вновь завораживала благодарного слушателя…

Так, никогда не расставаясь с песней, и прошла она — красивая, необычайно талантливая, восторженно любившая Россию и русский народ, свой продолжительный жизненный путь.

Нам же, потомкам, Ольга Борисовна оставила своё певческое наследие и добрую память о себе, которые предстоит бережно хранить и впредь.