Мягкая сила русского пианизма

Фортепиано — инструмент ударно-клавишный, нерусский. Итальянцы его изобрели, немцы усовершенствовали, французы ввели на него моду, русские же научили фортепиано петь, почти как человек! Россия приняла рояль с опозданием, но стала первой в мире по мастерству исполнителей и удерживает первенство по сей день. Стодесятилетие со дня рождения великого советского пианиста Эмиля Гилельса, отмечаемое 19 октября, — хороший повод вспомнить об истории великой русской школы фортепиано.

  А началось всё в 1803 году, когда в Петербург приехал двадцатилетний ирландский музыкант из Дублина Джон Филд (1782—1837). Он прибыл не как артист, а как коммивояжёр — демонстрировать рояли фирмы своего учителя Муцио Клементи, итальянского виртуоза, композитора, педагога и музыкального предпринимателя. В музыкальном магазине на Невском юный ирландец играл для покупателей на входившем тогда в моду фортепиано. Гастролировавший в Петербурге знаменитый немецкий скрипач и композитор Людвиг Шпор, услышав исполнение Филда, записал в дневнике: «законченная техника и мечтательно-меланхолическая манера исполнения».

Когда Клементи, распродав инструменты, собрался домой, Филд остался в России. То был весьма смелый поступок, который определил всю его дальнейшую судьбу. В Петербурге Филд мгновенно стал модным педагогом. Он давал уроки вельможам, добившись права быть принятым везде в качестве музыкальной звезды, как ровня аристократам. Среди учеников Филда — великий русский композитор Михаил Глинка, Алексей Верстовский (1799—1862, русский композитор, автор оперы «Аскольдова могила», один из создателей русского музыкального театра), Александр Гурилёв (1803—1856, русский композитор и пианист), Мария Шимановская (1789—1871, польская пианистка, с которой был знаком Пушкин), Александр Дюбюк (1812—1892, русский пианист и педагог, преподавал в Московской консерватории).

Чуть подробнее о Шимановской: Пушкин упоминает её в стихотворении «К графине Ризнич» (1830). Пушкинская строка звучит по-французски: «Иmpromptu de la comtesse Szymanowska» — речь об экспромте, который Мария Шимановская исполнила в присутствии Пушкина. А великий Гёте, услышав её игру, написал: «Но музыка внезапно над тобою / На крыльях серафимов воспарила, / Тебя непобедимой красотою / Стихия звуков мощных покорила». («Умиротворение», 1823, перевод В. Левика).

Вот такие у Филда были ученики и ученицы!

С 1822 года Филд жил в Москве, здесь его звали «Иваном Романовичем». К тому времени он уже стал русским — и не только по паспорту. Маэстро глубоко ощутил очарование и неповторимость русской народной песни, проникся её особой душевностью. Он активно способствовал популяризации характерных интонаций и мотивов русской музыки.

Можно проследить связь Филда с Пушкиным — через несколько посредствующих звеньев: Шимановская, жена Филда Адель Першрон-де-Муши, с которой в детские годы поэт был знаком. Кроме того, Филд дружил с Александром Грибоедовым, который был близок к пушкинскому окружению. Таким образом, русский культурный код несомненно включает в себя малоизвестную сегодня у нас фигуру великого ирландца, ставшего первым выдающимся русским пианистом.

Связь Филда с Глинкой — более непосредственная и формирующая: будущий композитор брал у Филда уроки в Петербурге. «Хотя мне и не посчастливилось слышать его игру слишком часто, я отчётливо помню его энергичное и в то же время утончённое и чёткое исполнение. Мне казалось, что он даже не нажимал на клавиши, его пальцы просто падали на них подобно каплям дождя, скользили, как жемчужины по бархату», — вспоминал Глинка.

Критик Владимир Стасов (1824—1906) писал: «Во многих отношениях Глинка имеет в русской музыке такое же значение, как Пушкин в русской поэзии. Оба — великие таланты, оба создали новый русский язык — один в поэзии, другой в музыке».

И вполне уместно где-то поблизости с Пушкиным и Глинкой упомянуть Филда, который оказал влияние на обоих. У него есть и вполне конкретный вклад в фортепианное искусство: именно Филд создал ноктюрны, овеянные славянской песенностью, — жанр, который прославит Шопен. Великий пианист и композитор Ференц Лист (1811—1886) писал в предисловии к изданию ноктюрнов Филда: «До Филда фортепианные произведения неизбежно должны были быть сонатами, рондо и т.п. Филд же ввёл жанр, не относящийся ни к одной из этих категорий, жанр, в котором чувство и мелодия обладают верховной властью и свободно движутся, не стеснённые оковами насильственных форм».

Ирландия сегодня помнит Филда и воздаёт ему почести на государственном уровне: в Дублине, недалеко от собора Святого Патрика, установлен ему памятник. В честь него названа улица в пригороде Дублина — Field Avenue. А мы об Иване Романовиче подзабыли, хотя именно русская почва развила в нём его исключительную фортепианную певучесть, родственную русской народной песне, благодаря чему он встал у истоков русского пианизма.

После Филда великим русским пианистом стал Антон Рубинштейн, которого называли «русским Листом». Он учился у ученика Филда — А.И. Виллуана, лучшего в те годы педагога по фортепиано. Виллуан сопровождал юного Рубинштейна в его первом европейском турне 1840—1842 годов.

К середине XIX века двумя величайшими пианистами Европы были признаны Фредерик Шопен и Ференц Лист. Шопен в России не концертировал, но его музыка звучала в Петербурге и Москве с 1830-х годов и пользовалась невероятной любовью. Лист же приезжал в Россию трижды — в 1842-м, 1843-м и 1847 году, — давая концерты в Петербурге, Москве, Киеве, Одессе, Елизаветграде. В своих программах он регулярно исполнял произведения Шопена. Именно в России во время гастролей 1842—1843 годов Лист познакомился через Виллуана с юным Антоном Рубинштейном и предрёк ему великое будущее. Позже Лист назовёт Рубинштейна своим преемником в игре на фортепиано.

Антон Рубинштейн родился 28 ноября 1829 года в селе Выхватинцы Подольской губернии (ныне в Приднестровской Молдавской Республике) в семье купца Григория Рубинштейна. Уже в 11 лет, в 1840-м, отправился с учителем Александром Виллуаном в трёхлетнее турне по Европе. Западная пресса называла Рубинштейна «Моцартом XIX века». Юный виртуоз играл перед английской королевой Викторией, познакомился с Шопеном и Листом, в те же годы свёл знакомство с Мендельсоном. В 1844 году он занимался теорией музыки в Берлине у Зигфрида Дена — у того же педагога, что и Глинка.

Западная публика его боготворила за невиданную виртуозность, симфоническую мощь звука, которую прежде демонстрировал один только Лист. А кроме того, у Рубинштейна был огромнейший репертуар, что было тогда эксклюзивом. Так, «Исторические концерты» Рубинштейна 1885—1886 годов, которые он дал в восьми европейских городах, состояли из семи программ: от истоков фортепианной музыки до русских композиторов того времени. Причём все программы дублировались им бесплатными концертами для учащихся. Ни один пианист мира ничего подобного до Рубинштейна не делал.

В 1872—1873 годах состоялись его триумфальные гастроли в США: 215 (!) концертов за восемь месяцев, их проспонсировал фабрикант концертных роялей Уильям Стейнвей. Рубинштейн стал первым русским музыкантом, побывавшим на гастролях в Америке. По его следам в 1891 году отправился П.И. Чайковский, дирижировавший на открытии Карнеги-холла в Нью-Йорке. А ещё через полвека, в 1955 году, трансатлантическую нить подхватит Эмиль Гилельс — первый советский пианист, приехавший с гастролями в США и тоже выступивший в Карнеги-холле.

8 сентября 1862 года Антон Рубинштейн открыл Петербургскую консерваторию — первое в России высшее музыкальное учебное заведение, где он стал профессором по классу фортепиано. На открытии Рубинштейн произнёс речь: «Учащиеся… должны работать так, чтобы, не довольствуясь посредственностью, стремиться к высшему совершенству; должны не желать выходить из этих стен иначе как истинными художниками». Из консерваторий вышли легендарные пианисты и педагоги: Николай Зверев (1832—1893), чей частный класс прошли Рахманинов, Скрябин, Василий Сафонов (1852—1918, директор Московской консерватории), Александр Зилоти (1863—1945), ученик Листа и Танеева, передавший русской фортепианной школе листовскую симфоничность), Константин Игумнов (1873—1948) и Генрих Нейгауз (1888—1964) — два столпа, на которых держится русский пианизм XX века.

Чем русская фортепианная школа отличается от других? Французская школа — тонкая декоративность, «живопись для слуха», прозрачность, лёгкость, колористичность, изысканная манера туше, наследие клавесинной традиции. Немецко-австрийская — скрупулёзная музыкальность, строгость и сила, а не очарование; основательность, а не чувственность; интеллектуальность, а не инстинктивность. Русская школа — это неоднородность стиля, виртуозность, но в то же время созерцательность, страсть, драматизм, стихийность и необычайная жизненная сила. Её опорные черты: певучесть, симфоничность звучания, стремление к безупречному техническому мастерству, вокальная певучесть мелодии, глубокая, насыщенная эмоциональная выразительность.

Главная особенность русской фортепианной школы — кантилена, «пение» на ударном инструменте, который физически не может тянуть звук. Фортепиано — это молоточки, бьющие по струнам. Нажал — звук родился и тут же начал умирать. У него нет дыхания, нет тянущейся ноты, как у скрипки или человеческого голоса. У русских пианистов рояль впервые запел: стал дышать, тянуть мелодию так, что слушатель забывает, что перед ним ударный инструмент.

Великий русский и советский пианист Генрих Нейгауз (1888—1964) формулировал это так: «Овладение звуком есть первая и важнейшая задача среди других фортепианных технических задач… ибо звук есть сама материя музыки: облагораживая и совершенствуя его, мы поднимаем самую музыку на большую высоту!»

Первый советский лауреат международного конкурса — победитель I Международного конкурса пианистов имени Шопена (1927), профессор Московской консерватории Лев Оборин (1907—1974) говорил: «Певучесть звука — основное его качество, было, есть и будет в пианизме русской школы важнейшим условием хорошего исполнения».

Наставник же Оборина — Константин Игумнов, унаследовавший исполнительские традиции А. Рубинштейна и Ф. Листа, учил: «При исполнении кантилены пальцы следует держать как можно ближе к клавишам и играть «подушечкой», мясистой частью пальца, стремиться к максимально полному контакту, естественному слиянию пальцев с клавиатурой».

Откуда эта одержимость «пением» на рояле? Многие исследователи школы указывают на влияние знаменного распева, древнерусского церковного пения, которое сформировалось к XII веку. Оно — одноголосное, с метрической свободой, плавным поступенным движением мелодии, с опеванием крайних опорных звуков. Это пение не обладало точной звуковысотной нотацией, указывало лишь направление движения, служило средством напоминания знакомых на слух мелодических формул. Главной была интонация, а не нота, живое дыхание, а не метроном, смысл, а не буква. Русское искусство «пения» на фортепиано имеет своим прообразом вокальную традицию православного церковного распева.

Вот лишь несколько понятных неспециалисту примеров. Вслушайтесь в Прелюдию до-диез минор Рахманинова — ту самую, которую знает весь мир. Мелодия левой руки — это колокол и распев одновременно. Возьмите Ноктюрн фа-диез минор Шопена — певучая линия правой руки, которая «дышит», как голос. Вслушайтесь во Второй концерт Рахманинова: начальные аккорды напоминают старинные русские церковные песнопения — так называемый знаменный распев, главная партия звучит так, будто рояль поёт голосом. Или вслушайтесь в «Баркаролу» Чайковского: мелодия качается, как лодка, и тянется, как дыхание певца.

И во всех случаях пианист не «бьёт» по клавишам, а «поёт» на них за счёт «весовой игры», погружения руки в клавиатуру, использования массы тела (как учили Игумнов и Нейгауз). Великий французский пианист, член жюри одного из первых конкурсов имени Чайковского Альфред Корто (1877—1962), прослушав нескольких русских конкурсантов, воскликнул: «Я понял, русские всё играют от плеча!» Немец играет головой, француз — пальцами, русский — всем телом и всей душой!

Первая фортепианная фабрика братьев Дидерихс в России открылась в Петербурге в 1810 году. К концу XIX века только в Петербурге насчитывались десятки фортепианных фабрик, а в целом по России их насчитывалось около 50. Перед Первой мировой войной годовая потребность России в фортепиано достигала 22 тыс. инструментов. Отечественная промышленность в 1913 году дала 13530 штук, остальное импортировалось. Крупнейшие фабрики — Якоба Беккера, Карла Шрёдера, братьев Дидерихс — выпускали от 300 до 1800 инструментов в год каждая.

Увлечение домашним музицированием на фортепиано охватило все сословия. Джузеппе Бернарди (1805—1880) — итальянский композитор и музыкальный критик, который значительную часть своей жизни провёл в России, писал: «В России каждая девица учится играть на фортепиано». В дворянских семьях обучение детей музыке, наряду с обучением иностранному языку и танцу, было обязательным. Рояль стал самым распространённым инструментом — едва ли не в каждом дворянском доме имелся рояль.

В «Каменном госте» Пушкин вложил в уста Дон Гуана слова: «Из наслаждений жизни одной любви музыка уступает, но и любовь — мелодия». В первой половине XIX века пение и игра на фортепиано преподавались повсеместно в женских учебных заведениях, что стало важным фактором для формирования массовой музыкальной культуры. Рояль в России был не предметом роскоши, а скорее частью быта — как самовар или иконостас. Традиция иметь своё пианино в доме была затем продолжена во многих советских семьях.

Фортепиано всегда звучало в семье Ульяновых. Главной пианисткой была мать — Мария Александровна Ульянова (1835—1916). Любимым её романсом был «Однозвучно звенит колокольчик» Гурилёва. До глубокой старости игра Марии Александровны отличалась не только хорошей техникой, но и глубоким проникновением в замысел композитора. Рояль фирмы «Wirth», той самой фирмы, что и у семьи Чайковского, Ульяновы перевезли из Симбирска в Казань, обвязав тюфяками и обшив рогожей. Старшая сестра Анна вспоминала: «Это был мамочкин рояль. Это был большой источник радости. Это была самая большая драгоценность в семье».

Младшая сестра Владимира Ильича, Ольга, «играла очень хорошо, у неё был абсолютный слух, и когда она садилась за рояль, они с Владимиром Ильичом вместе пели дуэтом. У него тоже был тонкий музыкальный слух и очень хороший голос. Мать очень сожалела, что он бросил занятия музыкой» (из воспоминаний семьи Ульяновых). Сам Ленин учился играть на рояле в детстве, но прекратил, поступив в гимназию. Однако любовь к музыке осталась на всю жизнь.

Рахманинов — звено, в котором знаменный распев перетекает в фортепиано, а фортепианное исполнительство поднимается до мирового эталона.

Пианист, композитор, профессор Московской консерватории А.Б. Хессин (1866—1957), который был современником Рахманинова и слышал его игру неоднократно, вспоминал: «Как пианист Рахманинов представляет совершенно выдающееся явление, обладая громадным темпераментом и могучим тоном, не имеющим по силе звучания себе равного у других современных ему пианистов, — он способен был увлечь любую аудиторию. Его исполнение, технически безупречное, ясное и чёткое, отличалось простотой и искренностью, причём над всем исполнением властвовал стальной ритм. Сила его содержательного, насыщенного и сочного звука благодаря его яркому темпераменту производила незабываемое впечатление...»

Николай Метнер (1880—1951), композитор и близкий друг Рахманинова, писал о вступлении ко Второму концерту: «Каждый раз с первого же колокольного удара чувствуешь, как во весь свой рост подымается Россия». Колокольность — не метафора, а звуковая среда. «Звон колоколов явился звуковой средой, в которой пребывали музыканты России», — говорил сам Рахманинов, который открыл для фортепианной музыки «область колокольности», богатую мировоззренческим смыслом, экспрессией, колоритом. Начальные же аккорды Второго концерта напоминают старинные русские церковные песнопения — так называемый знаменный распев. Главная партия Второго и Третьего концертов, темы Этюдов-картин, Прелюдий — всё у Рахманинова пронизано оборотами знаменного распева. Пианистический приём «дыхания» в мелодии, ритмические отклонения, запасание «ресурсов звучания из-за такта, на слабых метрических долях» — всё это «помогает слиянию звуков, не давая ни одному оторваться и нарушить пластику мелодического движения». Звуковая полнота в начале фразы «аналогична запасу дыхания у певца».

Рахманинов-пианист утвердил мировой приоритет русской фортепианной школы, отличительными чертами которой являются:

1) глубокая содержательность исполнения; 2) внимание к инто-национному богатству музыки;

3) «пение на фортепиано» — имитация средствами фортепиано вокального звучания и вокальной интонации. Сергей Васильевич оставил эталонные записи многих произведений мировой музыки, на которых учатся поколения музыкантов.

Ещё один великий пианист, ставший близким другом Рахманинова в эмиграции, Владимир Горовиц (1903—1989) подхватил и развил рахманиновский стиль исполнения — с его мощным певучим звучанием и смысловыми кульминациями. Сам Рахманинов говорил, что его Третий концерт Горовиц играет лучше, чем он.

Великая Октябрьская социалистическая революция содействовала развитию русской фортепианной традиции. В Консерватории продолжали преподавать Нейгауз, Игумнов, Николаев. В 1933 году был проведён Первый Всесоюзный конкурс музыкантов-исполнителей, где дебютировал шестнадцатилетний Эмиль Гилельс (1916—1985). Он играл так, что «жюри было освобождено от необходимости обсуждать вопрос, кому присудить первую премию: после выступления Гилельса вопрос этот перестал быть вопросом»: ему была присуждена единогласно единственная первая премия. (Е. Фёдорович, «Великий Гилельс».)

На заключительном концерте лауреатов конкурса присутствовал Сталин. Вождь пригласил Гилельса в правительственную ложу и сказал: «Рыжее золото» — так он выразил своё восхищение мастерством юного виртуоза.

В 1938 году был запланирован Брюссельский конкурс имени бельгийского скрипача и композитора Эжена Изаи — один из ведущих европейских конкурсов. Соревнование проводилось впервые для пианистов, и его престиж обеспечивался именем Изаи, патронатом королевы Бельгии Елизаветы, а также авторитетнейшим составом жюри, членами которого были великие пианисты: Артур Рубинштейн, Вальтер Гизекинг, Робер Казадезюс, Эмиль фон Зауэр.

Состав советской делегации на Брюссельский конкурс утверждался на Политбюро ЦК ВКП(б). Председатель Комитета по делам искусств А.И. Назаров направил докладную Молотову с предложением, кого именно послать в Брюссель — и конкурсантов, и членов жюри. Молотов вынес вопрос на заседание Политбюро, где в обсуждении участвовали Сталин и Каганович. Как следует из публикации историка Анжелики Огарёвой, Сталин наложил окончательную резолюцию об участии Гилельса: «Послать. Обеспечить победу». Иными словами, победа Гилельса в Брюсселе была не просто желательна, то было «политическим заданием» молодому пианисту — столь высокое значение в те годы придавалось фортепианному искусству!

Член жюри конкурса Артур Рубинштейн (1887—1982), великий польско-американский пианист, отозвался о выступлении Гилельса с нескрываемым восторгом, и Гилельс завоевал первую премию. Ещё один наш пианист — Яков Флиер (1912—1977) получил третью премию. Местные газеты описывали триумф Гилельса: «Люди обнимались, целовались, поздравляли друг друга с явлением гения». Эмиль Гилельс восхитил и растрогал Европу как раз в те годы, когда отношения с Западом у нашей страны были не самыми лучшими.

Эмиль Григорьевич Гилельс родился 19 октября 1916 года в Одессе, в еврейской семье. Музыкальные способности Эмиля обнаружились едва ли не с младенчества. В три года он уже дирижировал воображаемым оркестром, вооружившись папиной линейкой, а во дворе дома разыгрывал импровизированные представления, в которых всегда был главным музыкантом. Когда мальчику исполнилось пять с половиной лет, старшая сестра привела его к одесскому преподавателю Я.И. Ткачу, который обнаружил в мальчике прирождённые способности к игре на фортепиано. В 13 лет Гилельс дал свой первый самостоятельный концерт, в 16 лет стал победителем Всесоюзного конкурса, в 1935—1938 годах учился в Московской консерватории у Генриха Нейгауза.

В чём проявлялась гениальность Гилельса? Прежде всего — в звуке. «Золотой звук Гилельса» — это не штамп от музыкальных критиков, а слышимое, физически осязаемое качество его исполнительского стиля. Лев Баренбойм, написавший книгу о Гилельсе, формулировал это так: его пианизм «соответствует содержанию многих творений Бетховена». Пять концертов Бетховена, записанных Гилельсом с Кливлендским симфоническим оркестром, — эталон, к которому возвращаются все пианисты.

В разгар «холодной войны», в 1955 году, состоялись гастроли Гилельса в США, которые прошли не просто успешно, но триумфально. Громадные переполненные залы аплодировали советскому пианисту десятки минут стоя, а билеты раскупались за месяцы вперёд; желающих попасть в залы было так много, что на «лишние билеты» не было надежды.

Жена Гилельса Фаризет записала в те дни в своём дневнике: «Маленькая, с дощатым полом, душная и крошечная комнатушка — артистическая, откуда Эмиль Гилельс ушёл на неведомую толпу. «Неведомый Русский!» И возвратился победителем. После концерта реакция публики похожа на стадион во время национальной игры «Регби» — свист, рёв толпы мощной и восторженной, им, казалось, нет конца».

3 октября в Филадельфии, в зале Академии музыки, Гилельс исполнил Первый концерт Чайковского. Местный рецензент едва подобрал слова, чтобы передать свои эмоции от услышанного: «Властно гремевшие пассажи fortissimo сменялись тончайшим, еле слышным pianissimo. Гилельс не поэт. Но играя, он говорит с людьми, и героическая сила его игры волнует и вдохновляет. Последний громоподобный аккорд финала вызвал величайшую овацию, которой когда-либо приветствовали современного артиста в зале Академии музыки».

На следующий день было выступление в легендарном нью-йоркском Карнеги-холле. Газета «The New York Times» провозгласила Гилельса великим пианистом: «Точность его игры безупречна, его ритмика массивна и гибка, его звук разнообразен и блестящ». А музыкальный критик Гарольд Шонберг, автор канонической книги «Великие пианисты», написал: «У нас не возникает сомнения в том, что мы слышим одного из величайших пианистов современности», — и добавил: «Этот музыкальный продукт народной республики — самый аристократичный пианист». Критик Луис Бианколли назвал Гилельса «мастером мастеров, с какой бы точки зрения ни рассматривать его искусство. И что бы он ни играл — Скарлатти, Шумана, Дебюсси или Стравинского — он всегда остаётся «вторым я» композитора».

За свою 50-летнюю карьеру Эмиль Гилельс дал около 3 тыс. концертов. В США он гастролировал 14 раз, пианист выступал в десятках стран мира, проводя на гастролях за рубежом около девяти месяцев в году.

… А ещё Эмиль Гилельс был настоящим патриотом! В начале Великой Отечественной войны он записался в ополчение добровольцем — вместе со своим другом, скрипачом Михаилом Фихтенгольцем. Лидия Фихтенгольц вспоминала: «Им сшили какие-то полотняные котомочки, и помню, как они, с этими котомочками через плечо, шли, удаляясь по улице, а мы с балкона смотрели, как они уходят вдвоём… Куда они попали, я не помню, но через две недели они вернулись. Кто-то распорядился, чтобы их вернули, потому что здесь они нужны больше».

Затем были фронтовые концерты. Есть кадры кинохроники 1943 года: полевая площадка, бойцы в телогрейках, расстроенное пианино на свежем воздухе. Гилельс играет Прелюдию Рахманинова. Авторский голос за кадром: «Гилельс играет на фронте. Им нужна была его музыка, необходимо было это величественное напоминание о ценностях, за которые стоит сражаться: бессмертная музыка!» Он играл в госпиталях — в палатах, где лежачие не могли встать, играл в блиндажах, играл для лётчиков, которые после концерта поднимались в воздух и принимали бой над головой музыканта. Осенью 1943 года Гилельс приехал в блокадный Ленинград. В семейном архиве сохранился пропуск пианиста в осаждённый город.

20 ноября 1943 года ленинградец по фамилии Житомирский проходил мимо филармонии. Увидел афишу. Зашёл. Сохранилось его письмо из блокадного города, где он — человек, истощённый голодом и неизвестностью, пытается объяснить, что с ним произошло, когда зазвучал рояль: «Когда Эмиль Гилельс исполнил концерт Чайковского, я ощутил душевный подъём, хотелось реветь. Первые звуки рояля меня так разволновали, что мне пришлось сдерживать подступившее к горлу рыдание. Гилельс исключительный пианист. У меня ещё до сих пор звучит в голове рояль, перекрывающий оркестр, — рояль мелодичный, грозный, бушующий, извергающий каскады звуков».

В 1945-м Гилельс выступил в Потсдаме на конференции глав правительств СССР, США и Великобритании. Сталин лично участвовал в подборе репертуара. Так, он попросил сыграть «Шопена с переливами», после чего Гилельс играл ему отрывки из пьес, но Сталин хмурился — «не то». И наконец пианист исполнил отрывок из Полонеза ля‑бемоль мажор — и попал в точку! Именно эту вещь хотел услышать вождь.

Весной 1958-го Москва открыла Первый международный конкурс имени Чайковского, задуманный как демонстрация советской школы. Победителем стал кандидат совершенно неожиданный: первую премию у пианистов получил американец — двадцатитрёхлетний Ван Клиберн из Техаса. Он был ярчайшим представителем русского пианизма, так как его воспитала Розина Левина — уроженка Киева, выпускница Московской консерватории, ученица Василия Сафонова, который учил Скрябина. В качестве члена жюри конкурса его слушал Гилельс. Он обнаружил в исполнении американца русскую традицию, которая теперь возвращалась к нам же, с лёгким американским акцентом…

Русская фортепианная школа уверенно сохраняет лидирующие позиции в мире. Среди современных её выдающихся представителей — Григорий Соколов, Михаил Плетнёв, Элисо Вирсаладзе, Владимир Ашкенази, Евгений Кисин.

В 1998—1999 годах авторитетный музыкальный лейбл Philips Records выпустил серию «Great Pianists of the 20th Century» (великие пианисты ХХ века) — 200 компакт-дисков, 100 томов, 72 пианиста. Это самый масштабный антологический проект в истории звукозаписи, спонсором выступила фирма Steinway & Sons. Каждый том — два диска и буклет. Серия охватывает лучших из лучших, от Игнация Падеревского (1860—1941) до Михаила Плетнёва. Сколько там русских и советских? 23 тома из 100 — почти каждый четвёртый том отдан пианистам, рождённым в России, обученным или напрямую связанным с русской школой, — а из 72 музыкантов серии их 16. Ни одна другая национальная школа не представлена в этой авторитетнейшей серии таким числом!

Сегодня совсем новая поросль виртуозов фортепиано, имеющих уже мировую славу, продолжает традиции русской школы: Денис Мацуев, Даниил Трифонов, Люка Дебарг — француз, лауреат XV конкурса Чайковского 2015 года, Дмитрий Маслеев и многие другие.

Уникальное сочетание технического совершенства и глубокой эмоциональности русской фортепианной школы продолжает покорять сердца слушателей. Словно могучее древо, она простирает свои ветви, рождая новые таланты. Её влияние на мировую музыкальную культуру неоспоримо — она задаёт тон в развитии фортепианного искусства. Каждое выступление её представителей — не просто концерт, а настоящее духовное событие, затрагивающее самые сокровенные струны души. Оставаясь непревзойдённым эталоном мастерства, русская школа вдохновляет всё новые поколения музыкантов и дарит миру незабываемые моменты встречи с истинным музыкальным волшебством.

Фотобанк ТАСС.