«Стесняюсь слова «поэт». Я просто человек»

«Во всю длину просёлочной

 России»

Родина. Сторонушка.

Сторонка...

Синим небом полная страна,

Проливная песня жаворонка,

Самой чистой музыки

струна.

Все мы, все — и взрослые

и дети —

С детства дышим

именем твоим.

За тебя на этом белом

свете

Мы ещё, родная,

постоим.

  Автор этих пронзительных строк — классик русской советской литературы Егор (Георгий) Александрович Исаев. Поэт родился 2 мая 1926 года в селе Коршево Воронежской области. Коршево — село под Бобровом, есть такой город на высоком берегу Битюга. «Корши» — это корневища, корчи. Половодье подмывает берег, и корни торчат. У самого Егора Исаева — человека могучего, плечистого, голубоглазого, что заметно даже на чёрно-белых снимках, корни были крестьянскими:

 А всему причиной — мама

И всему основой — Русь.

Я родился в поле прямо,

Там возрос и тем горжусь.

  — Я по паспорту Исаев, а по-уличному Кондрашин. Исаевых было столько, что куда ни кинешь палку, попадёшь в Исаевых. Когда надо было спросить: «Где живёт Егор Исаев?» — отвечали: «Не знаем». А если спрашивали: «Где живёт Erop Кондрашин?» — сразу отвечали: «Да вон!» Потому что село большое, Исаевых много, а они из одного гнезда, в котором были Кондрат, Поликарп, Савва, ещё были. Они — сыновья Исая. Общий наш прапрапрадед — Исай. У моего отца, Александра (я его всегда звал уважительно Александром Андреевичем), — отец Андрей Петрович. А его отец, Пётр, видимо, был сыном Кондрата… Вот и были Исаевы — Кондрашины, Поликашины, Савкины, Соломины, Гуськовы... Это уже по прозвищу. Дед мой, Андрей Петрович, рано потерял жену. Он бедный, у них даже сенец не было.

(Биографические рассказы Егора Исаева взяты преимущественно из его бесед с писателем Михаилом Фёдоровым.)

Отец поэта хотя и вышел из крестьян-бедняков, но имел семь классов образования. В Гражданскую войну сражался с басмачами, был делопроизводителем в одной из дивизий Красной Армии, правой рукой начальника штаба.

Когда возвратился домой, его пригласили в ГПУ, где сказали: «Товарищ Исаев, вы знаете, сейчас безграмотность. Будете учителем».

— Внешне я похож на мать, характером — на отца. От матери ласки я не помню… Потому что ей не до ласки было… Всё заполнено работой. Важно, чтобы дети были сыты. Чтобы они были чистенькие… Ей надо в такую рань вставать, выгонять корову, какой-то завтрак сделать: Александр Андреевич пойдёт в школу… Шила на машинке. Всегда при деле. А ведь небольшого росточка. Она с землёй разговаривала. Для неё земля — это живое. Для неё город — чужое. Отец Александр Андреевич — лирик, добрейший человек. Он любил своё дело, детей до четвёртого класса учил в Коршево. Шестьдесят дворов, в каждом дворе, считай, по два малых... Его школяры до занятий поджидали у магазина и сопровождали, портфель несли. А в школу и взрослые ходили. И он преподавал мужикам… Я ходил в начальную школу. Четыре года у отца учился… Со мной вот какой случай произошёл… То ли я ударил, то ли ещё что, точно не помню. Александр Андреевич пришёл, класс сидит. Он мне: «Исаев! Поднимитесь, возьмите сумку, положите книжки и тетради. Уходите». И больше ничего. При всех. Вот какой был педагог. От народной педагогики. А ведь какой прогресс школа дала. Ликбез. За пять лет народ стал грамотный и стал писать... Я с сумкой, плакал — и из школы. Ну, обедать пришёл домой. Он ждёт: «Сын, там…». Как будто ничего не случилось. Вот его характер. To есть не стал выяснять отношения. Всё понятно. Видимо, это мне передалось.

В Коршеве до колхозов было четырнадцать ветряных мельниц. Эти мельницы ушли, паровые появились. Кто-то жировал, а были те, кому перепадало мало, и хоть умирай с голоду. Или ты дай ему железку, а он тебе — зерна.

— Один богатый, а вокруг десять — бедные… Частная собственность — страшное дело. Ему не нужно, и он не отдаст. А вы скажите, впервые опыт — и почти удался! В конце концов с колхозами, хотя и с кровью, но плюс получился. А без крови он не мог получиться…

В 1930 году кулаки села Коршево убили 14 членов сельсовета, пытавшихся организовать там колхоз.

— Я ведь вырос в Коршево. И помню эти будёновки. Мне тогда ещё не было четырёх лет… Мой отец, активист, считай, в совете должен был быть, но не пошёл, в амбаре спрятался. Его не нашли. И вот с иконами идут. В церкви взяли хоругви. Ведь хотели всё мирно. Подошли к дому Зарубина, где сельсовет, в нём от властей губернии, района, участковый. Окружили дом. Председатель выходит: «Ну, товарищи…». А все стоят с кольями, вилами. Потребовали: «Отдайте наше и уезжайте отсюда! Не трожьте нас, мы жили и так жить хотим. Зачем вы нам мешаете?» Те, что в совете, увидели: дело такое. И: «Ладно. Разбирайте своих коней. Берите зерно. Всё забирайте». Бабы кинулись на склад разбирать зерно. Мешки-то свои знают. Лошадей. А мужики-то не все расходятся. Толпятся. Говорят: «Сдавайте оружие. У вас пистолеты есть». Мол, ещё сейчас стрелять будете. Те: «Хорошо, отдадим». А среди мужиков был Исаев. Но Поликашин. Я-то Кондрашин, а он Поликашин.

Может, и моя дальняя-предальняя родня. Он в тюрьме отсидел — промышлял грабежами на дорогах — и вышел… Он мужикам: «Чего вы на них глядите?». Берёт и кирпичом в окно. Попал в кого или не попал, трудно судить. И: «Вперёд! Взламывай дверь!» И вломились. Возникла потасовка. Кого — в окна на вилы выкинули, кого — в комнате убили. Всех, четырнадцать. Один только секретарь комсомольской организации случайно жив остался. Когда мужики в ярости ворвались в совет, его за дверью и закрыло. Это же чудовищные зверства! Четырнадцать человек в совете на вилы подняли! У них пистолеты были, они могли бы сами себя защитить. И они приняли решение положить пистолеты. Чтобы не спровоцировать. Положили пистолеты. То есть они готовились на смерть, не защищаясь…

  Ушли, ушли...

В то лето у порога

По всей стране

Стояла вся страна.

И почта пригорюнилась.

Дорога

И та спрямилась —

вот она, война!

  — Все наши молодые мужики, а вслед за нами и немолодые, ушли на фронт. Туда же ушли и все справные лошади и новые трактора. Остались на подмену только мы, деревенские мальчишки. И как-то заважничали сразу. Как же — теперь, дескать, и мы сила. Дома и в колхозе.

По словам Егора Александровича, Великую Отечественную войну он воочию увидел раньше многих мужчин-односельчан. В самом её начале им, сельским подросткам, сказали: «Надо строить дорогу в Острогожск и Воронеж».

— Нас, коршевских ребят, шишовских, чесменских, отобрали, каких посильнее. И девчат. Приходим на станцию в Боброве, там вагонов шесть на весь район — и в Лиски. До Лисок доехали, а там уже эшелон стоит. Нас перегружают в эшелон. И эшелон пошёл… Как сейчас помню, проезжаем Воронеж. И вот первая встреча с Москвой. Москву-то я пятками узнал… Снял обувь. Первый раз асфальт почувствовал пятками… Солнце село, поезд пошёл… И вот: «Ду-ду-ду…». И мы ссыпаемся, как орехи. Я помню, как автоматически голову лопатой закрывал… Немцы летели бомбить Москву… Мы к Смоленску, а там уже Оршу немцы взяли.

Вместе с тысячами своих ровесников Егорка Исаев рыл для красноармейцев окопы и блиндажи под Вязьмой.

Перед возвращением домой пошёл в ближайшую деревню за продуктами и отстал от ребят-односельчан.

— Глянул: а поезда нет. Рельсы. Одни рельсы. Я больше никогда ничего не испытывал подобного, что я брошен. Бегу и плачу. И, видимо, стрелочник: «Ну, чего ты? Куда ты?» Я говорю: «Да этот». — «Да не торопись. Он в девяти километрах встал». Так я все эти девять километров плача бежал... Ехали ночью. Приехали в Воронеж… Это было ещё далеко от фронта.

Из Воронежа Егорка добрался до Боброва, оттуда — домой. На дверях их дома висел замок — семья работала в поле.

— Мне так захотелось увидеть всех, и я пошёл, чуть ли не побежал в глубину поля, туда, туда и до пруда. Смотрю: мужики косят, бабы вяжут снопы. Отец, мать, дядя Митька Ветров — он потом погиб, дядя Митька Буцен, все мужики большие, вот те, которые ещё не были в рядах… Вот и вся эпопея кончилась. Пошёл дальше учиться и работал… Все школьники работали… Самый величайший урок — это работать на земле.

  Европа впереди и позади

Европа.

Выбрасывай себя из глубины

окопа.

  На войну Егор Исаев ушёл уже в сорок третьем — 18-летним мальчишкой. Поначалу охранял промышленные объекты в составе войск Народного комиссариата внутренних дел СССР, затем служил на Кавказе в Погранвойсках НКВД, охранял границу Советского Союза с Турцией.

Однажды случилось несчастье: молодой пограничник упал в ущелье, получил травмы. Полгода лежал в госпитале, а после лечения был направлен в Действующую армию.

17 января 1945 года советские войска освободили столицу Польши Варшаву — поэт Исаев потом посвятит этому городу свою балладу.

— Я увидел Варшаву… Мы едем, едем тридцать пять километров в час, и всё подчистую. Варшава — то же самое, что Сталинград. Эшелон стал, и насквозь видно, что это пустыня. Она в таких глыбах. Ведь пустыня имеет барханы, бархан имеет свою форму, ведь всё вздыблено, торчит железо — железяки от этого горизонта и до этого. От того горизонта и до того, то есть и от запада и до востока. От юга и до севера. Города не было! Я видел насквозь. Ни одного всерьёз возвышающегося предмета. Всё насквозь…

18-летний Егор Исаев в составе войск 1-го Украинского фронта участвовал в Берлинской наступательной операции, которая длилась с 16 апреля и закончилась как раз в его день рождения — 2 мая, когда ему исполнилось девятнадцать. Он сражался в боях под немецким городом Котбусом, затем освобождал Прагу. Пражская наступательная операция (6—11 мая 1945 года) — последняя стратегическая операция Красной Армии в Великой Отечественной войне, положившая конец Второй мировой на территории Европы.

После войны младший сержант Егор Исаев остался служить в составе Центральной группы войск: в Чехословакии, Австрии, Венгрии.

— Я вот солдат. Американец идёт — тонкая шерсть, всё у него блёстки золотые, веет от него духами, одеколоном. Австрийцы льстят… А я: вы невольно нас превосходите. Ставите выше себя. Не знаю, насколько сердце сконтактировано с головой, но мне американцы задали вопрос по радио, мол, что вы-то расскажете о войне. «Я воевал, я локтями знаю, что такое земля, пузом своим знаю. Хорошо, что у вас по бокам два океана. Это уже больше, чем две армии. И больше, чем пять флотов ваших. Но я вас, послушайте, преду-преждаю: не превосходите, ради бога, не нагоняйте волну третьего превосходства, мы уже две волны отбили. Какой ценой, какой кровью! Одну волну — наполеоновскую. Вторую — гитлеровскую. Так что я прошу: не надо! Может, после третьей никого не останется…»

В победном 1945-м в дивизионной газете «На разгром врага!» были впервые опубликованы стихи Егора Исаева. Со временем командование перевело молодого поэта в редакцию ежедневной красноармейской газеты «За честь Родины», где он служил корректором.

  Вы думаете, павшие молчат?

Конечно, да, вы скажете.

Неверно!

Они кричат,

Пока ещё стучат

Сердца живых

И осязают нервы…

  Демобилизовался Егор Исаев в 1950 году и в том же году поступил в Литературный институт имени А.М. Горького в Москве. Современники Егора Александровича рассказывали, что в Лит-институт ему помог поступить писатель Юрий Бондарев (автор известных произведений «Батальоны просят огня», «Горячий снег» и др.).

Егор опоздал подать документы, и заведующий кафедрой творчества Василий Смирнов сказал фронтовику: экзаменационная комиссия уже распущена, приезжайте на следующий год. Расстроенный младший сержант вышел в институтский двор и встретил там лейтенанта с орденскими планками — им оказался участник Великой Отечественной войны Юрий Бондарев, который уже оканчивал учёбу в институте. Бондарев снова повёл Егора к Смирнову, в итоге Исаева приняли в вуз. Они потом так и шли вместе по жизни: Ю. Бон-дарев — с военной прозой, Е. Исаев — с военной поэзией.

Литинститут Егор Исаев окончил с отличием, устроился на работу в издательство «Советский писатель». На посту заведующего редакцией русской советской поэзии этого издательства он сыграл решающую роль в литературной судьбе певца Русского Севера Николая Рубцова.

«Эпопею издания сборника стихов Рубцова я знал хорошо, — вспоминал однокурсник Е.А. Исаева друг Н.М. Рубцова Анатолий Чечётин. — Заходили с ним в издательство, когда ещё только созревал договор, и на других этапах. Уже тогда я понимал, какое важное дело совершает Егор Исаев, отстаивая, проводя и пробивая почти в целости-сохранности подлинно поэтическую книжечку стихов, явившуюся к нам словно из другой галактики. После неё Николай Рубцов защитил диплом в Литературном институте и был принят в Союз писателей. А в 1970 году в том же «Советском писателе» вышла уже четвёртая книга Николая Рубцова «Сосен шум», изданная благодаря опять же хлопотам Егора Исаева».

Со временем Егора Александровича избрали секретарём Союза писателей СССР.

Публиковать свои произведения Исаев начал уже после Великой Отечественной войны, но его поэзия была написана войной. Всему пережитому молодым воином было тесно в стихах, и он обратился к поэме. В 1951 году в альманахе «Литературный Воронеж» вышла его первая поэма «Лицом к лицу». («Над волнами Дуная»). В ней он писал о главной мечте людей разных наций: жить в мире, завоёванном огромной кровью.

Философско-антифашистская поэма Егора Исаева «Суд памяти» тоже была внутренне подготовлена его биографией. В 1946 году, когда молодой победитель фашизма, ещё не демобилизовавшись, служил в одной из частей в Германии, он увидел огромный пустырь. Этот заброшенный участок, на котором ничто не росло, производил странное впечатление, так как малейший клочок земли вокруг пустыря был тщательно и любовно обихожен. Мёртвое пространство посреди возделанных полей походило отчасти на кладбище, однако не было ни крестов, ни могил. Но зато виднелись полуобвалившиеся брустверы, открытые двери подземных помещений, из них тянуло могильным холодом и мраком, возвышались пологие песчаные насыпи, виднелись траншеи, там и сям валялись фанерные человеческие фигуры, лежали продырявленные мишени... То было старое, а точнее выразиться — старинное, вековое немецкое стрельбище, на котором учились стрелять-убивать целые поколения немцев: от Фридриха, Бисмарка до Гитлера.

— Больше всего меня поразило то обстоятельство, что на двухкилометровом пулезаградительном валу копошились какие-то гражданские люди. Что они могли делать на стрельбище? Ведь уже окончилась война! Когда мы подошли, то увидели, что эти люди выкапывали и отсеивали пули железными решетами. Весь вал был набит свинцом — пулями всех калибров от оружия всех систем, начиная от гладкоствольного мушкета и кончая автоматическим оружием последних дней Гитлера... Немецкие обыватели тех первых послевоенных лет, как умели, подкармливали себя. Они переливали найденные пули в слитки свинца. Происходил отсев, а значит, и посев пуль. Стрельбище-кладбище порождало смерть. Пуля, и внешне похожая на зерно, давала всход. Пуля, и внешне похожая на маленькую ракету, брала разгон в будущее, она направляла свой невидимый полёт к иным, может быть, ещё не рождённым поколениям!

Именно тогда у Егора Исаева возник замысел его знаменитой поэмы «Суд памяти» — описать войну через образ стрельбища. Этой прорвы, поглощающей людей, которые учатся на нём стрелять и потом отрабатывают полученный опыт на живых «мишенях». Этой прорвы с грудами размельчённого на пули металла, где «пуль, как пуха в наволочках», «как зёрен в пашне».

«Молодой человек, Вы нашли ключ к решению темы войны» — так сказал Исаеву Константин Паустовский, когда тот, студент 5-го курса Литературного института, поделился с маститым писателем своим замыслом.

Концепция Е. Исаева заключалась в том, чтобы показать, как в «человеко-единицах», бездушных автоматах, фанерных исполнителях, лишённых совести, пробуждается человек. Наиболее стойким, не поддающимся изменениям оказывается «человеко-единица» по имени Герман Хорст.

Получив закономерный при капитализме статус безработного, Хорст собирает на заброшенном стрельбище свинец, переплавляет его на плитке и продаёт слитками на завод. Его не касается, перельют ли собранный им свинец в новые пули. Время послевоенное, трудное, Хорст уволен со службы, надо кормить семью, а свинец — дармовой свинец, он «дороже винограда». Совесть не мучает Хорста. И у него нет памяти. Ведь память — это совесть. Откуда ей взяться у фанерного человечка Хорста? Это самый распространённый и потому самый опасный тип обывателя, тип торжественно воспитанного нацизмом «готового на всё дикаря».

Герману Хорсту отведено самое большое место в поэме. По мысли автора, именно он — главный виновник бед, обрушившихся на человечество. Что мог бы сделать Гитлер без Германа Хорста? Но верно и другое: Герман Хорст — создание Гитлера. «Он не такой, чтоб рассуждать…» Для него свинец, война — работа. Война кормит. Но что-то мало-помалу начинает брезжить и в этой свинцовой душе: маленький сын Руди спрашивает у Хорста, почему плачут пули.

И вот уже в окно к Хорсту стучится пришедшая издалека босая женщина-Память. Она проходит по странам мира, меняя черты своего лица и цвет своего платка, — она то парижанка, то чешка, то русская…

Что касается Курта, другого персонажа поэмы, соседа Германа Хорста, то прозрение пришло к нему намного раньше. Он — калека, жертва войны:

  В полтела жив,

В полтела там —

На фронте, у Валдая...

  Курт — большая художественная удача Е. Исаева. Монологи Курта против войны, против опасности нового побоища насыщены такой экспрессией, такой мрачной скорбью, что им трудно подыскать аналогии в нашей поэзии. Это — публицистика, но совершенно особая: она с большой психологической правдой выражена одним из совиновников военных преступлений.

Есть и третий персонаж поэмы — Ганс Гофман. В поэме он назван «неосторожным». «Неосторожный» Ганс был взят на заметку гестапо. Потом — Восточный фронт. Плен. Милосердие русского солдата, не расстрелявшего его: «...иди, сказал, куда ты шёл». И Ганс, без конвоира, без оружия, пошёл по вьюжной степи в поисках колонны пленных. Его блуждания — замечательная находка Егора Исаева! Солдат бродит по земле, где всё выжжено им же самим, где нет людей, они им убиты, где нет селений, а только «Снега и пепел. Пепел и снега…».

Лирический герой поэмы резко отделяет Хорста и от Ганса, и от инвалида безногого Курта:

И я встаю,

Тревогу бью

Всей многотрубной медью!

Я Курту руку подаю,

Я Гансу руку подаю.

Тебе же, Хорст, помедлю…

  Поэма «Суд памяти» стала первой из своеобразной тетралогии поэм «Даль памяти», «Двадцать пятый час», «Мои осенние поля». Погибшие живы, пока мы помним о них, пока включаем их духовный мир в духовный мир нашего времени, в своё общее «сердце». Так заканчиваются «Мои осенние поля»— поэма, завершающая тетралогию.

«Суд памяти» была опубликована в 1962 году в журнале «Октябрь» и всколыхнула читательские круги.

— А потом «Суд памяти» выдвинули на Ленинскую премию… Я не стремился к победе. Если бы я писал, думая об успехе, я бы не написал… Проголосовали. Премию получает Гончар за «Тронку» (1964 год. — Авт.).

Олесь Гончар, классик украинской советской литературы, в сентябре 1989 года стал одним из организаторов писательского Руха — буржуазно-националистической организации, которая первой стала рушить на Украине Советскую власть. Гончар показательно вышел из Компартии, затем написал: «Что это такое — «Новороссия»? И почему наши рыцари не притормозят тех пещерных, мохнатых, замшелых?..» «Рыцари» — украинские нацисты, пришедшие к власти после киевского путча 2014 года, — «притормозили». Бросили на «замшелых» (не желающих жить при нацизме) жителей Донбасса регулярные войска. И сразу же стали кошмарной явью строки из поэмы Е. Исаева «Суд памяти»:

Огонь… Огонь…

И дети на снегу

На том донецком страшном

 берегу.

  Сюжет оказался закручен настолько лихо и жутко, что не придумать никакому писателю.

А Ленинскую премию за поэмы «Суд памяти» (1962) и «Даль памяти» (1976—1977) Исаев получил в 1980 году.

С особым чувством живого языка Егору Александровичу удалось показать в своих поэмах тревожную, напряжённую совесть самой души России, исторические ценности и корневую суть бытия народа, народного мироощущения.

Велика заслуга Егора Исаева и в сохранении русского языка, подлинно народной поэзии, которая сплачивает людей, что определяет единение и силу народа.

  Русский язык

От неба над страной

И до тетрадки школьной

Он весь берестяной

И великоглагольный.

Смысл без него немой

И безымянны вещи...

Он с детства твой и мой

И песенный, и вещий.

Ах, как я вас люблю,

берёзовые ситцы!

Вы — облака в руках

у кружевницы.

  — Важно время. А я часть времени. То была эрозия почвы, а тут — эрозия разума. Когда вышел «Суд памяти», тогда тоже была эрозия. И сейчас эрозия разума, то есть человечество сходит с ума. Меня ведь невозможно ничем обмануть.

Егор Исаев в своём творчестве всё чаще тревожился по поводу укоренения в советском обществе обывательской морали, которая в итоге и привела к реставрации капитализма. Эта тревога ощущается уже в самом названии его книги «Убил охотник журавля» (1985). Одноимённая поэма — исповедь-покаяние бывшего фронтовика, охотника, совесть которого отравлена водкой:

  Хмельной азарт

Опередил рассудок мой

Путём ствола

И кучной дробью по прямой

В излом угла,

В грудь головного журавля

Ударил — ах! —

И словно с мачты корабля

Высокий флаг

Сорвал…

  Совершённое преступление быстро отрезвляет охотника: он пытается спасти раненого журавля. К нему приходят фронтовые воспоминания, светлый миг Победы. И ночью ему снится брат-лётчик, погибший в небе войны:

  А из тумана, вижу, он,

Мой брат Иван,

Идёт.

В петлицах — кубари

На голубом,

Идёт, касается зари

Высоким лбом,

Как будто с неба, где был сбит,

Из-за Днепра,

И прямо в сердце мне глядит:

«Ты что же, брат,

В своих-то бьёшь. Нехорошо.

Ты что, фашист?..»

  А вот преступление тех, кто вырос уже в хрущёвскую «слякоть», когда потомки кулаков тихонько вносили в сознание молодёжи подленькую мысль: «Общее — значит ничьё!». Стихотворение «Совесть на дороге» о бездумно рассыпанных на асфальте пшенице, овсе, ячмене:

  И вдруг я вздрогнул —

космос под ногами:

Хлеб на шоссе,

как миллионы звёзд!

Хлеб на шоссе, как золото

на чёрном,

И не с каких-то высших там

 орбит,

А из «КамАЗов» — зёрна…

зёрна… зёрна…

  Поэт сразу же вспомнил пятнистую от крови ладожскую Дорогу жизни, которой везли хлеб в блокадный Ленинград:

  Одно зерно — в цене равнялось

 пульсу

И капле крови в тысячу карат.

Одно зерно! А тут их —

миллионы

Течёт и под колёсами

хрустит…

  Поэтому старушку, которая сметала зёрна в совок, автор подаёт как воплощение высшей нравственности.

  — Как вас зовут? —

Марией Николавной. —

А я подумал: совестью зовут.

  Ключевая метафора поэта Егора Исаева — «даль памяти» — связывает его крестьянские корни с проблемами современности, утверждая неразрывность времён. 

— Стесняюсь слова «поэт». Я просто человек. Но я не могу не быть крестьянином. В городе, в море, в небе — везде я крестьянин, потому что у меня есть негасимое чувство земли… Земля — это первотруд, первоязык, первокультура. Родниковое начало всех людей, всех рек.

Отсюда — пронзительное стихотворение Егора Исаева о заброшенных русских деревнях «Жалоба креста», отсюда его тоска по лугам, где уже не пасутся пёстрые коровы.

  По всей по России

от края до края

Сгорает деревня, сгорает,

сгорает,

В чаду самогонном

безмолвствуют клубы:

Погосты — на прибыль,

роддомы — на убыль,

На убыль моторы,

 в раскройку гектары,

Под нож под убойный стада

и отары...

Молчит колокольня

в подспудном накале.

Одна телебашня вовсю

зубоскалит.

  В «лихие 90-е» Егор Исаев и его друзья-фронтовики Юрий Бондарев, Михаил Алексеев и другие показали себя настоящими советскими бойцами. Когда либералы из Государственной думы захотели удалить со Знамени Победы серп и молот, Егор Исаев молниеносно ответил им стихотворением:

  Спороть со Знамени Победы

Наш серп и молот,

Так ведь это всё равно,

Что вспороть могилы всех тех,

Кто сломал хребет фашистам.

Позор вам, думские

вашбродь!..

  Выстоять во время реставрации капитализма (безусловно, временной) поэту Егору Исаеву помогли крестьянские гены и верность раз и навсегда избранным идеалам. Его слово по-прежнему жило, звучало и жгло:

  Не знаю, сон ли это или бред:

На карте мира с помощью

 указки

Ищу Россию, а России нет,

Нет Родины,

кругом одни Аляски.

Продали всё: и волжскую волну,

И лес, и степь, и все четыре

дали,

Продали превеликую страну,

Как без войны внахрап

завоевали.

  За свои литературные труды и общественную деятельность в СССР Е.А. Исаев был удостоен звания Героя Социалистического Труда. Для поэта того времени это была высшая форма государственного признания.

8 июля 2013 года Егор Александрович Исаев скончался в Москве и был похоронен рядом со своей любимой женой на Переделкинском кладбище. Стояла та самая пора, когда, по словам поэта Е. Исаева, «веет вечностью, как сеном».

  А весь мой путь —

простая телеграмма:

Спасибо, Родина, тебе спасибо,

 мама,

Спасибо, жизнь, за то, что я живу,

Спасибо всем во сне и наяву.

А что не так, прошу, не обессудьте.

Я отойду, а вы ещё побудьте…