Вышедший из Революции

 «Свой, до мозга костей, близкий революции человек, не пришедший к ней, а вышедший из неё — один из тех, которыми победили и утвердились наша власть, наши идеи, наше будущее». Такими яркими мазками «написал» образ свидетеля создания первых в России Советов рабочих депутатов, участника Великого Октября и комиссара «той единственной, Гражданской», советского писателя Дмитрия Фурманова Михаил Кольцов. Блестящий журналист-правдист, Кольцов и здесь оказался на высоте: Дмитрий Андреевич Фурманов вышел из революции не только фигурально, но и буквально — появился на свет 7 ноября 1891 года. Случилось это в селе Середа-Упино Костромской губернии (теперь — город Фурманов Ивановской области).

Будущий писатель имел глубоко народные корни: его отец, Андрей Семёнович, происходил из крестьян Ярославской губернии, а мать, Евдокия Васильевна, была дочерью сапожника из Владимира.

Из «Автобиографии» Д. Фурманова: «Я своё раннее детство помню в жалких обрывках: годов до восьми. А тут пристрастился читать. И с тех пор читал много, горячим запоем, особо усердно Конан Дойля, Жюля Верна, Майн Рида, Вальтера Скотта и в этом роде. Ученье: городское шестиклассное в Иваново-Вознесенске, там же Торговая школа, потом на Волге, в Кинешме, за три года окончил пятый, шестой, седьмой классы реального».

  «За власть Советов!»

12 (25) мая 1905 года в Иваново-Вознесенске началась всеобщая забастовка ткачей. Руководили ею большевики-революционеры Ф.А. Афанасьев, М.В. Фрунзе, А.С. Бубнов, Н.И. Подвойский и другие.

Ученику местного шестиклассного училища Мите Фурманову в то время шёл четырнадцатый год. Вместе с товарищами он пробирался на знаменитые собрания у реки Талки, где заслушивался революционными речами.

Забастовка иваново-вознесенских текстильщиков, увиденная 13-летним Митей и спустя 20 лет кинематографически воспроизведённая Дмитрием Фурмановым в рассказе «Талка» (1925), увлекает нас в водоворот тех событий: «Первые выходили — бакулинские ткачи. Шершавой и шумной толпой выхлестнули они из корпусных коридоров на фабричный двор. (...). У ворот, под стеной, оскалившись злобой, в строгой готовности вздрагивали астраханские казаки. На кучку железных обрезков, стружья, укомканной грязи выскочила хрупкая тощая фигурка рабочего. И вдруг зашуршало по рядам: «Дунаев... Дунаев... Евлампий Дунаев…».

— Товарищи! Мы бросили работу, мы вышли на волю — зачем? Затем, чтобы крикнуть этим псам, — он дёрнул пальцем за каменный корпус, — крикнуть, что дальше так жить и работать нельзя! Верно али нет?

И казалось — подпрыгнул каменный двор от страшного вскрика толпы, а стены медленно, жутко покачнулись.

— Но не будет успеха, товарищи, — покрыл Дунаев утихавшие голоса, — не будет успеха, ежели мы в одиночку. Всем рабочим горькая жизнь одна, вместе с нами пойдут все фабрики, все заодно, — так али нет?

И снова крякнул в мгновенной встряске каменный двор. (...). Дунаеву первому поручил говорить партийный комитет. Комитет заседал накануне в лесу, ночью, — там и решили утром подымать забастовку. Теперь комитет большевиков на площади сомкнулся в центре, где выступал Евлампий, — одного за другим выпускал своих ораторов. Партийные ораторы перемежались рабочими, что стояли ближе: всяк говорил только одно, всяк своим гневом, словно расплавленным свинцом, оплескивал гигантскую дрожащую толпу (...).

— Хлеба, хлеба! Работы и хлеба!

И в острую голодуху, в неисходную нужду большевики вгоняли стальные клинья.

— Товарищи, голод — голодом, нищета — нищетой, надо бороться за надбавку оклада, за восьмичасовой день, но это не всё... Не всё это, товарищи! Выходя на забастовку, обрекая себя на долгие, может быть, страдания, мы заявляем сразу обо всём, что думаем, чего добиваемся, за что боролись и станем бороться до конца: учредительное собрание! Свобода слова! Свобода собраний! Печати!.. Без этого некрепки, недостаточны все наши завоевания, сегодня мы отвоевали, а назавтра отымут вновь... Так ли, товарищи?..

В те исторические дни на Талке совершилось великое дело: каждая фабрика выбрала своих представителей, те представители образовали первый в России Совет рабочих депутатов».

Забастовка иваново-вознесенских ткачей продолжалась 72 дня (столько же дней просуществовала и Парижская Коммуна! — Авт.), затем была кроваво подавлена жандармскими пулями и казацкими шашками. Но во многих городах России, по примеру первого Иваново-Вознесенского Совета, стали созываться Советы рабочих депутатов. Власть вынужденно пошла на уступки. В октябре 1905 года царь Николай II подписал «Манифест», в котором утвердил общественные свободы: неприкосновенность личности, свобода слова, собраний, союзов, созыв Государственной Думы с предоставлением ей законодательных прав.

«Кто-то неведомый скажет и расскажет, как над городами российскими, над полями сермяжными выплыл царский дар: «Конституция. Манифест семнадцатого октября».

Вот откуда и пенная радость города, вот почему и в хмурь, и в ветреную непогодь, перекликаясь победными песнями, сомкнулось к клубу людское множество», — пишет Дмитрий Фурманов в рассказе «Как убили Отца» (1923). Под именем Отца рабочий люд Иваново-Вознесенска почитал старого рабочего-большевика Фёдора Афанасьевича Афанасьева. «У Отца на груди — и у множества — красные ленточки, вшиты в самое сердце».

Но «звонкие побрякушки царских обетов не обманули чуткий слух большевиков» — к митингующим иваново-вознесенским рабочим уже катилось «смутное пятно чёрной сотни». Позади его «вздрагивала казацкая конница».

Фёдор Афанасьев и ещё один участник митинга пошли с черносотенцами на переговоры. Те сбили их на землю и «со зверьим рёвом заплясали над телами. (...). Видно, как поднял окровавленную голову Отец, но его сбили наземь и снова бешено замолотили глухими тупыми ударами».

Товарищи тайно похоронили убитого черносотенцами и казаками Фёдора Афанасьева: «Голову Отца обернули в красное знамя, оправили чёрный отцовский пиджачок — с него не вытравишь кровавые следы!»

Главный вывод, который делает в этом рассказе Дмитрий Фурманов, заключён в выступлении большевика Михаила Фрунзе: «Не верьте, не верьте, не верьте царю… Это только ловушка. Рабочие должны продолжать борьбу…»

  «Незабываемые дни»

В Кинешемском реальном училище любимым предметом Мити Фурманова была литература. Учитель Фёдор Трубников оказал большое влияние на становление будущего писателя. Юный Фурманов начал сочинять прозу. В 1912 году Дмитрий поступил в Московский университет на историко-филологический факультет (словесное отделение). Жизнь молодого человека в столице была наполнена напряжённой внутренней работой. Мечтая «сделаться писателем», он в то же время приходит к выводу: «Жажда борьбы — самая ценная струна в жизни». Своё мировоззрение тех лет писатель позже определит как «потенциально-революционное».

«Засим Московский университет. Закончил по филологическому факультету в 1915 году, но не успел сдать государственные экзамены — братом милосердия с поездами и летучками Земсоюза гонял на Турецкий фронт, по Кавказу, к Персии, в Сибирь, на Западный фронт под Двинск, на Юго-Западный, на Сарны-Чарторийск. В половине 1916 года приехал в Иваново-Вознесенск и вместе с близким другом по студенчеству, Михаилом Черновым, работал преподавателем на рабочих курсах. Ударила революция 1917 года…» (Из «Автобиографии» Д. Фурманова).

«Незабываемые дни» — так Фурманов назовёт потом свой очерк о событиях Великого Октября в Иваново-Вознесенске. Он находился тогда в их гуще: «Жизнь толкнула работать в Совете рабочих депутатов… Мы приходим на митинги, многотысячные митинги ткачей, которые собираются по фабричным дворам. Пролетарская Россия готовится к бою… Готовы ли вы, ткачи?

— Мы всегда готовы…

Иваново-вознесенские железнодорожники (...) неизменно были с рабоче-солдатским Советом, имели в нём своих представителей. Выбивались из сил, чинили паровозы, справляли маршрутные поезда, гнали их за хлебом.

В городе стоял 199-й запасной полк. В нём 11-я, 12-я, 14-я роты, а обучена из них и готова одна лишь 11-я. Ну, что же: и одна рота при случае сделает немалое дело.

— Мы надеемся на ваше оружие, товарищи, оно, может быть, скоро понадобится — отстаивать Советскую власть.

— Да здравствуют Советы! — провозгласил кто-то в установившейся на миг тишине. Солдаты были с нами...

25-го (октября. — Авт.) на 6 часов вечера назначено заседание Совета. (...). Чуть помню себя: ворвался в зал, оборвал говоривших, — встала мёртвая тишина — и, чётко скандируя слова, бросил в толпу делегатов:

— Товарищи, Временное правительство свергнуто!..

Через мгновение зал стонал. Кричали кому что вздумается: кто проклятия, кто приветствия, жали руки, вскакивали на лавки, а иные зачем-то аплодировали, топали ногами, били палками о скамьи и стены, зычно ревели: «Товарищи!.. товарищи!.. товарищи!..» Кто-то выкликнул:

— «Интернационал»!

И из хаоса вдруг родились, окрепли и помчались звуки священного гимна:

Вставай, проклятьем

заклеймённый,

Весь мир голодных и рабов!..

Мы не только пели — мы видели перед собой, наяву, как поднялись, идут, колышутся рабочие рати на этот смертный последний бой… Да, это поднялись рабочие рати. Рабочие победили. Рабочие взяли власть. Враг разбит — повержена «свора псов и палачей». Как оглянешься назад — дух захватывает от величественного пути, который открыли незабываемые Октябрьские дни».

  «Оставляю дорогое Иваново…»

Июль 1918 года ознаменовался для Дмитрия Фурманова вступлением в ряды РКП (б).

«В этом моём повороте огромную роль сыграл Фрунзе, — писал он в «Автобиографии», — беседы с ним расколотили последние остатки анархических иллюзий».

В начале 1919 года Фурманов с отрядом иваново-вознесенских рабочих отправился на Восточный фронт, где вскоре его назначили комиссаром 25-й стрелковой дивизии, во главе которой стоял легендарный герой Гражданской войны Василий Иванович Чапаев.

9 января 1919 года Дмитрий Фурманов записал в своём дневнике: «Я уезжаю на фронт... Мы едем туда на большое, ответственное, опасное дело. Фрунзе назначен командующим 4-й армией. Меня пригласил ехать вместе с собой. (...) Оставляю дорогое Иваново. Сколько тут было положено труда, сколько тут было пережито радостей и страданий! Здесь впервые получил я политическое крещение, здесь понял правду жизни, осветил ею свою юную душу и загорелся… Как робки, неопытны были мои первые революционные шаги! Как тверды, спокойны, уверенны они теперь! Неизмеримо много дали мне эти два года революции! Кажется, целую жизнь не получил бы, не понял бы, не пережил бы столько, сколько взято за время революционной борьбы. Всё самое лучшее, самое благородное, что было в душе, всё обнажилось, открылось чужому горю, чужому и собственному взору. (...) Прощай же, мой чёрный город, город труда и суровой борьбы! Не ударим мы в грязь лицом, не опозорим и на фронте твоё славное имя, твоё геройское прошлое. Мы оправдаем название борцов за рабочее дело и все свои силы положим и там, как клали, отдавали их здесь, у тебя…»

Дневники Фурманов вёл постоянно. Они создавались «не для печати» — в походных и зачастую тяжёлых фронтовых условиях Дмитрий фиксировал живые наблюдения, быт эпохи и свои мысли: «Всё ли можно писать? Писать надо то, что служит непременно, прямо или косвенно, движению вперёд. Для фарфоровых ваз есть фарфоровое время, а не стальное».

Дневниковые записи стали основой для его будущих произведений, включая знаменитый роман «Чапаев». Фурманов — не «сюжетный» писатель, он писатель факта.

В фильме «Мятеж», снятом Семёном Тимошенко по одноимённому роману Дмитрия Фурманова (студия «Совкино», Ленинград, 1928 год), есть кадр: Фурманов и его товарищи, захваченные мятежниками, сидят в тюрьме. Их ожидает расстрел. Жить осталось считанные минуты. Фурманов лихорадочно спешит занести в свою записную книжку последние события. От нажима ломается карандаш. Запись прерывается… Этот кадр — не вымысел. В архивах Дмитрия Фурманова сохранились та самая записная книжка и страницы, которые своим твёрдым почерком заполнял Дмитрий в ожидании смерти. И в середине страницы, там, где сломался карандаш, идёт прерывистая черта.

  «Его просто зовут Чапай»

Дневниковая запись от 26 февраля 1919 года: «Здесь по всему округу можно слышать про Чапаева и про его славный отряд. Его просто зовут Чапай. Это слово наводит ужас на белую гвардию… Крестьянское население отзывается о нём с благодарностью, особенно там, около Иващенковского завода, где порублено было белой гвардией около двух тысяч рабочих. (...) Недавно у Фрунзе обсуждался вопрос о том, чтобы Чапая пригласить в нашу армию и поручить ему боевую задачу — продвигаться, мчаться ураганом по Южному Уралу… Через несколько дней Фрунзе должен воротиться. С ним, может быть, приедет и Чапай».

Дмитрий Фурманов стал летописцем своего стального времени, и нам теперь известно, что впервые Василия Ивановича Чапаева он увидел утром 9 марта 1919 года: «Передо мною предстал типичный фельдфебель, с длинными усами, жидкими, прилипшими ко лбу волосами; глаза иссиня-голубые, понимающие, взгляд решительный. Росту он среднего, одет по-комиссарски, френч и синие брюки, на ногах прекрасные оленьи сапоги. Перетолковав обо всём и напившись чаю, отправились в штаб… То ли у него быстрая мысль, то ли навык имеется хороший, но он ориентируется весьма быстро и соображает моментально. Всё время водит циркулем по карте, вымеривает, взвешивает, на слово не верит. Говорит уверенно, перебивая.., всегда договаривая свою мысль до конца. Противоречия не терпит…»

13 марта 1919 года Фурманов написал о Чапаеве: «Работник, повторяю, неутомимый. Инициативы в нём много. Ум у него простой и ясный, схватывает всё быстро и схватывает за самую сердцевину. В нём всё простонародно и грубо, но и всё понятно. Лукавства нет, за лукавство можно и по ошибке принять требуемую иногда обстоятельствами осторожность. Словом, парень молодец. Натура самобытная, могучая и красивая».

«Его личность поглотила моё внимание», — отметил Дмитрий Фурманов 22 марта 1919 года.

Примечательна и его дневниковая запись от 30 апреля 1919 года, где Василий Чапаев рассказывает о своём политическом становлении: «Я сделался коммунистом не по теории, а на практике. Когда торговал — я видел весь этот обман, знаю, как мы бессовестно и бессердечно обманывали друг друга. Я всё думал, как же тут можно обойтись без обмана — и не мог понять. А когда научился коммунизму, когда узнал нашу программу — обрадовался, поняв, что избавиться можно только по этому учению. Вот почему я стал коммунистом. Ничего, что учение знаю плохо, зато я убеждён крепко».

Образ Василия Чапаева, человека из народа, разглядевшего ленинскую правду, взволновал писателя.

Со временем ему захотелось вылепить фигуру комдива во всей её яркости. У Фурманова и Чапаева были и стычки, и примирения, которые переросли в крепкую дружбу.

Дмитрий Андреевич загорелся раскрыть образ абсолютно реального человека, показать его главные черты, изобразить своего героя в движении, росте. И в то же время фурмановский Чапаев не лишён романтики, автор допускает художественный вымысел. Именно в сочетании реализма и романтики — сила этого образа.

Писатель перечитывал свои записи, видел, как росла Чапаевская дивизия, как закалялась в боях и становилась дисциплинированной красноармейской частью.

И всё же его записи участника и очевидца тех событий взыскательному к себе Фурманову показались недостаточными. Он доставал комплекты газет, архивные материалы: хотел ясно представить себе всю эпоху в целом, чтобы не ошибиться и не измельчить темы. Он готовился к своей книге, как к решительному сражению.

«Увлечён, увлечён, как никогда!»

(Из дневников Дмитрия Фурманова)

24 марта 1922 года: «Поглощён. Хожу, лежу, сижу, а мысли все одни: о Чапаеве. (...) Голова и сердце полны этой рождающейся повестью. Материал, как будто, созрел. Ощупываю себя со всех сторон. Готовлюсь: читаю, думаю, узнаю, припоминаю — делаю всё к тому, чтобы приступить, имея в сыром виде едва ли не весь материал, кроме вымысла».

Начало августа 1922 года: «…Сижу и много, жадно работаю. Фигуры выплывают, композиция даётся по частям: то картинка выплывает в памяти, то отдельное удачное выражение, то заметку вспомню газетную — приобщу и её; перебираю в памяти друзей и знакомых, облюбовываю и ставлю иных стержнями — типами; основной характер, таким образом, ясен, а действие, работу, выявление я уже ему дам по обстановке и по ходу повести… Увлечён, увлечён, как никогда!»

19 августа 1922 года: «Вопрос: дать ли Чапая действительно с мелочами, с грехами, со всей человеческой требухой или… дать фигуру фантастическую?.. Склоняюсь больше к первому».

11 октября 1922 года: «Когда переговорили с Лепешинским в Истпарте (Пантелеймон Лепешинский — большевик с 1903 года, литератор, член Истпарта — Комиссии по истории Октябрьской революции и РКП(б). — Авт.) — он с большим одобрением отнёсся к мысли написать о Чапаеве отдельную книжку, но выдержать её предложил в исторических тонах больше, чем в художественных. Я согласился…»

4 января 1923 года: «Только что закончил я последние строки «Чапаева». Отделывал начисто. И остался я будто без лучшего, любимого друга. Чувствую себя, как сирота. (...) Я много положил на неё труда, много провёл за нею бессонных ночей, много, часто, неотрывно думал над нею — на ходу, сидя за столом, даже на работе: не выходил у меня из головы любимый «Чапаев». А теперь мне не о чём, не о ком думать. Я уж по-другому размышляю и о другом: хороша ли будет книжка, пойдёт или нет?.. Успеем ли к годовщине Красной Армии?..»

16 февраля 1923 года:

«— Здравствуйте, товарищ Лепешинский!

Поднял голову от стола, с добрым взглядом.

— А... а... а... здравствуйте, здравствуйте… Рукопись ваша отдана в набор…

Я чуть не ахнул от восторга. Но уж порешил быть сдержанным, не объявлять своего дикого мальчишеского восторга. Кусаю губы, подпрыгиваю на стуле, руками шебуршу по портфелю, кажется, полез доставать в нём что-то, а совсем и не надо ничего… «Чапаев» принят!..»

3 марта 1923 года: «На «Чапаева» смотрю как на первый кирпич для фундамента. Из камней он — первый…»

Роман Дмитрия Фурманова «Чапаев» вышел в свет в 1923 году, и о нём сразу же заговорили. Спорили о том, к какому жанру отнести данное произведение. Некоторые литературные «гурманы» отказывались считать книгу художественной литературой. Зато писатель Исаак Бабель заявил Фурманову: «Это — золотые россыпи. «Чапаев» у меня — настольная книга. Я искренне считаю, что из Гражданской войны ничего подобного ещё не было. И нет… Вся разница между моей «Конармией» и вашим «Чапаевым» та, что «Чапаев» — первая корректура, а «Конармия» вторая или третья…»

Читатель сразу же принял роман Дмитрия Фурманова. Писатель-большевик сумел передать глубокие процессы, происходившие в армии. Он показал, как шёл сложный процесс роста политической сознательности, как завоёвывалась дисциплина, идейно крепли день ото дня и сама Красная Армия, и её боевое руководство.

Дмитрий Фурманов любил своих героев: он сам был одним из них, знал всё до мельчайших деталей. Именно поэтому он смог рассказать волнующую правду жизни, создать произведение, вошедшее в постоянный боевой арсенал пролетарского художественного слова.

После того как Д. Фурманова отозвали из Чапаевской дивизии, он стал начальником Политуправления Туркестанского фронта, уполномоченным Реввоенсовета Туркфронта в Семиречье (Средняя Азия).

В дни контрреволюционного мятежа в городе Верном (впоследствии — Алма-Ата) Дмитрий Фурманов оказался один перед пятитысячной враждебно настроенной толпой. Благодаря своему мужеству, выдержке и блестящему владению словом он сумел отрезвить заблуждавшуюся часть мятежников, отколоть их от вожаков — врагов Советской власти. Эти события описаны в его книге «Мятеж», выпущенной «Госиздатом» в 1925 году.

На Кубани, вместе с другим героем Гражданской войны —  Епифаном Иовичем Ковтюхом, Дмитрий Фурманов возглавил десант, высадившийся в тылу войск Врангеля.

С такой исключительно рискованной задачей Ковтюх и Фурманов справились блестяще и обеспечили разгром врангелевских войск на Кубани.

За эту военную операцию, описанную затем в повести «Красный десант», Дмитрий Фурманов был награждён орденом Боевого Красного Знамени.

Одноимённый фильм по его роману «Мятеж», как уже отмечалось, снял в 1928 году режиссёр Семён Тимошенко. А вот знаменитая лента «Чапаев», столь любимая советскими мальчишками довоенной по-ры, вышла на экраны только в 1934-м. Её создали Георгий и Сергей Васильевы по сценарию жены Дмитрия Фурманова Анны. Роль В.И. Чапаева в картине исполнил Борис Бабочкин, роль комиссара Д.А. Фурманова — актёр Борис Блинов.

И.В. Сталин назвал фильм «Чапаев» образцом и примером для всего советского киноискусства.

«Чапаев» завоевал большое количество отечественных и зарубежных кинематографических наград. Среди них — Первая премия «Серебряный кубок» 1-го Московского международного кинофестиваля, Гран-при Всемирной парижской выставки 1937 года и бронзовая медаль, полученная на кинофестивале в Венеции в 1946 году. Картина включена в список 100 лучших фильмов мирового кино.

  «О, это будет великий писатель, увидите!»

В 1924—1925 годах Дмитрий Фурманов занимал пост секретаря Московской ассоциации пролетарских писателей (МАПП) и близко общался со многими литераторами своего времени. Наиболее тесные, дружеские и доверительные отношения связывали его с Александром Фадеевым, Александром Серафимовичем, Фёдором Гладковым, Исааком Бабелем, Юрием Либединским. Фурманов крепко дружил с комсомольскими поэтами группы «Октябрь» Александром Жаровым и Иваном Дорониным.

А вот как описывал Дмитрий Фурманов своего соратника по перу Всеволода Иванова: «Глаза хорошие, добрые, умные, а главное — перестрадавшие. Говорит очень мало, видимо, неохотно и, видимо, всегда так. Он мне сразу очень люб. Так люб, что я принял его в глубь сердца, как немногих. Так у меня бывает редко».

Фурманов глубоко скорбел о трагической гибели поэта Сергея Есенина: «Такой это был органический, ароматный талант, этот Есенин, вся эта гамма его простых и мудрых стихов — нет ей равного в том, что у нас перед глазами».

На заседаниях редакций журналов и правления МАППа, на конференциях писателей он, защищая ленинское учение о социалистической культуре, вёл непримиримую борьбу и с нигилистическим отношением к классическому наследству, и с троцкистским отрицанием пролетарской литературы, и с проводниками теории «чистого искусства». Эта борьба подготовила почву для его романа «Писатели», в котором Дмитрий Фурманов собирался изобразить литературное движение 1920-х годов и руководящую, направляющую роль в нём Коммунистической партии.

Роман «Писатели» не был закончен. От него сохранились лишь заготовки, собранные материалы, планы, наброски отдельных глав и эпизодов, характеристики персонажей. И тем не менее о нём следует говорить: он — интереснейшее звено в цепи замыслов Д. Фурманова, позволяющее судить о направлении его идейно-художественного развития и вместе с тем — о некоторых сторонах литературного процесса.

Из дневниковой записи Дмитрия Фурманова от 5 сентября 1925 года: «Какая же это непередаваемая радость: Максим Горький прислал письмо. Пишет там о «Чапаеве», о «Мятеже», о моей литературной работе. Так хорошо бранит, так умело подбадривает…»

В том же году, во время встречи с советскими моряками в Италии, Максим Горький отозвался о Фурманове: «Это огромный писатель, который не сочиняет, а у него сама жизнь рвётся через рот, уши, — отовсюду, удержаться нельзя. О, это будет великий писатель, увидите!»

Но уже 15 марта 1926 года жизнь Дмитрия Фурманова прервалась. Заболел ангиной, пустяковой, на его взгляд, болезнью. С высокой температурой продолжал выступать на писательских собраниях. Ангина вызвала заражение крови… Фурманову навеки осталось 34 года.

«Образ закалённого фронтовика, краснознаменца, бесстрашного военного комиссара, весь облик этого красивого, бодрого, настойчивого человека как-то совершенно не вязался с представлением о смерти», — горевали писатели из его стального поколения.

Дмитрий Фурманов прошёл блестящий боевой путь с легендарной дивизией Чапаева; в качестве комиссара красного десанта совершал смертельно опасный путь в тыл белых, был контужен и, несмотря на это, до последней возможности оставался на боевом посту. Он из Грузии пробирался на Дон, воспалённый белогвардейщиной, и вдруг был сражён коварной «мирной» ангиной.

«Золотой человек умер, — с глубокой болью отозвалась на уход Дмитрия Анна Ильинична Ульянова-Елизарова, сестра Владимира Ильича Ленина. — Вот ведь как случается в жизни: молодой, полный сил человек, прошёл невредимым через сорок смертей, а погиб от болезни, на которую сначала и внимания не обратил».

«Фурманов был создан революцией, он питался её соками. Чашу испытаний и радостей нашей грандиозной эпохи он выпил до дна. Он не варился в собственном соку. Он вместе с другими проделал величайшую в мире революцию. Он был воин, коммунист и уже потом писатель, и в этом преимущество его как писателя», — отмечал Геннадий Коренев, занимавший в 1923 году пост редактора журнала «Красноармеец», в «Литературной газете», №11 за 1930 год.

К гробу Дмитрия Фурманова были прикреплены старая боевая шашка — наследие фронтов — и его книги.

В этом непривычном сочетании — весь Фурманов, героический воин Революции и потому замечательный писатель.

Фотобанк ТАСС.