«Я умру не от раны моей, а от Москвы»

С ранней юности, с той самой поры, когда князь Пётр Багратион поступил рядовым мушкетёром в один из пехотных полков, стоявших на Кавказе, не было у него ни своего крова, ни семьи, ни какого-либо имущества, кроме разве что мундира, мохнатой бурки, шпаги да верного коня. Вся жизнь, считай, в походах и в сражениях. Куда только не забрасывала его судьба и монаршья воля! Очаков брал, предместье Варшавы — Прагу штурмовал, с Суворовым через Альпы по заледенелым скалам сквозь французские заслоны с боями прорывался, у Шенграбена насмерть стоял, спасая отходившую под натиском Наполеона русскую армию, в финляндских снегах со шведами дрался, а в знойных придунайских степях — с турками. Теперь вот получил на четыре месяца отпуск для поправления здоровья, а податься некуда. Разве только в Симу — имение своей любимой тёти Анны Александровны Голицыной...

СКВОЗЬ ЛИСТВУ сначала что-то забелело, а потом и дом открылся во всей своей красе — с колоннадой у парадного входа, с высоким мезонином. После долгой дороги в пыли и тряске так приятно было соскочить на песок парковой аллеи, вдохнуть аромат жасмина и роз.

Расспросам родных, казалось, не будет конца. Но Пётр Иванович не стал вдаваться в подробности пережитого: «Всё хорошо. Сколько пуль над головой просвистело, но ни одна в меня не угодила. Да и от удара штыком или саблей Бог миловал. Давайте условимся: о войне больше ни слова. Это же грех — в таком раю, как ваша Сима, предаваться чему-либо иному, кроме благостного наслаждения природою!»

Легко дать зарок, да нелегко его выполнить. По утрам старый дворецкий, принося Багратиону кувшин с ледяной водой для умывания, заставал его уже за письменным столом. Гусиное перо летало по бумаге, выводя набело строки, адресованные Александру Первому.

«В неприязненном расположении императора французского к России никто, конечно, ныне более не усомнится, — утверждал в письме государю прославленный генерал, про которого сам старик Державин однажды в стихах сказал: «Бог-рати-он». — Напротив того, вся Европа есть очным тому свидетелем, с каким заботливым старанием Ваше Императорское Величество тщились с самого заключения Тильзитского трактата сохранить и утвердить мир и дружественную связь между обеими империями; но теперь вся надежда к достижению сей благотворительной цели исчезла, и нет покушения, которого бы от злобы и властолюбия сего завоевателя, алчущего всемирныя монархии, не должно быть опасаться. Он выжидает только той минуты, когда с вящею для него пользою возможет водрузить пламенное знамя на пределах империи Вашей. Степень опасности, день ото дня увеличивающейся, определяет и меры, которые к ограждению себя от оной необходимость предпринять заставляет».

А дальше Багратион изложил детально продуманный им план будущей войны с наполеоновскими полчищами, который, будь он осуществлён российским императором, возможно, оградил бы Россию от многих бед:

«He медля нимало, усилить корпус Белостокский до 100000 человек под ружьём, снабдя оный достаточною артиллериею. На границах Восточной Пруссии собрать корпус не менее как из пяти дивизий, снабжённый также не только полевою, но и елико возможно сильнейшею осадною артиллериею, не имеющею недостатка в снарядах. Во вторую линию собрать, на расстоянии не далее 100 или 150 вёрст от главной армии, запасной груз из 50000 человек под ружьём, который бы можно было обратить туда, куда необходимость потребует.

Для безостановочного продовольствия сих войск заблаговременно учредить, в приличных местах, достаточные магазейны, которые бы содержали для 250000 человек провианта и фуража по крайней мере на один год. Приспособить также фуры для подвижного магазейна, которые могли бы поднять провианта и овса на 150000 человек войска на один месяц; поелику продовольствие от земли и доставка из магазейнов на наёмных или обывательских фурах редко или почти никогда не бывают достоверны.

Иметь на Балтийском море в готовности флот с немалым числом транспортных судов».

«Как от границ белостокских до Варшавы считается только 12 миль, — развивал свой план Пётр Иванович, — то надлежит тотчас со всею стотысячною армиею, в мае, форсированными маршами, и, следовательно, не более как в два дни, двинуться к Праге и, поражая быстро всё, что на пути встретиться может, занять как Прагу, так и Варшаву. Первые сильные удары наиболее споспешествуют к тому, чтобы вселить добрый дух в войска наши и, напротив того, внедрить страх в неприятеля; главная же польза от такого внезапного и скорого движения, мною предполагаемая, состоит в том, что театр войны удалится от пределов империи и что мы в состоянии будем занять на реке Висле такую позицию, которая бы преподавала нам возможность с большею твёрдостью и решительностью действовать противу неприятеля...

Другой корпус, который находиться будет на границе с Восточной Пруссией, должен, в один и тот же день и с тою же быстротою, двинуться вперёд к Грауденцу и, перейдя там Вислу, тот же час приступить к сильнейшей осаде Гданьска; но он должен вспомоществуем быть флотом, без которого операция сия едва ли может иметь вскоре желаемый успех. С помощию же флота можно совершенно обложить город и притом гораздо удобнее снабдить сухопутный корпус всеми воинскими и жизненными потребностями... Коль же скоро главная армия и другой корпус двинутся вперёд, то запасной 50-тысячный корпус должен также быть придвинут либо даже, что ещё лучше, введён вовнутрь герцогства Варшавского».

«Дальнейшие военные операции могут определены быть только по соображении действий и движений неприятельских; но во всех случаях предпочитаю я войну наступательную войне оборонительной» — вот она, главная мысль этой весьма пространной служебной записки, которой Багратион предпослал заголовок «О предварительных мерах к начатию войны».

Едва Пётр Иванович успел поставить в своём сочинении последнюю точку, как на главной аллее голицынской усадьбы зазвенели колокольчики и к крыльцу лихо подкатила фельдъегерская тройка.

— Государь вручает мне армию в Подолии, — объявил Багратион, сломав сургучные печати на конверте.

— Значит, ты был прав — войны не избежать? — спросил растерянно кузен Николай Голицын, опустив со стуком крышку рояля — музыка была самым сильным его увлечением.

— Во всяком случае, без меня она не начнётся, — попытался пошутить Пётр Иванович.

Не знал он тогда, летом 1811-го, что для него не только грядущая война, но и жизненная дорога оборвётся здесь же, в Симе...

...Уже семь атак отбили за несколько утренних часов защитники Семёновских флешей — полевых земляных укреплений на левом фланге Бородинского поля. Скрежет сталкивающихся штыков и клинков, грохот пушечных выстрелов, ружейные залпы, топот конских копыт, предсмертные крики и хрипы людей — всё это слилось в жуткую какофонию. Но вновь бьют барабаны — французы снова идут на приступ. Есть ли та сила, которая их остановит?

— Построить всех в линию! — командует Багратион, и его слова, еле слышные в шуме боя, передаются по рядам сражающихся, из уст в уста, от солдата к солдату. — В штыки, вперёд!

Обнажив шпагу, он бросается навстречу врагу, а за ним, оглашая дымный, пропахший порохом воздух криком «Ура!», несутся его бойцы-удальцы. И вдруг Пётр Иванович ощущает страшную боль в левой ноге, начинает сползать с седла...

Очнулся полководец только на перевязочном пункте. Оттуда его с частыми остановками на отдых повезли сначала в Москву, в дом московского генерал-губернатора Фёдора Ростопчина, а чуть позже, когда стало ясно, что древняя русская столица после Бородинской баталии всё-таки будет сдана Наполеону, — во Владимирскую губернию, в Симу. Но ещё из Москвы Пётр Иванович написал царю своё последнее донесение: «День сей знаменит редким героизмом русских воинов, жертвовавших охотно своею жизнию так, что во вверенной мне армии, занимавшей левый фланг, на который неприятель более всего стремился, редкий штаб-офицер вышел без ран... Хотя в деле 26-го и я довольно нелегко ранен в левую ногу с раздроблением кости, но ни малейше не сожалею о сём, всегда готов пожертвовать и последнею каплею крови на защиту Отечества».

Забота родных и искусство военных лекарей, приставленных к Багратиону, вскоре начали давать свои плоды. С ноги исчезли тёмные пятна, угрожавшие «антоновым огнём», прекратились мучительные боли, спал жар. А утром 8 сентября, меньше чем через две недели после ранения, он с помощью слуги взгромоздился на костыли и сделал несколько шагов к столу, на котором уже дымилась чашка с ароматным кофе.

Он был уверен: Москва стоит неколебимо. Порукой тому — доблесть русских солдат и офицеров, грудью своей заслонивших на Бородинском поле великий город. Да и откуда ему было узнать горькую правду, если, щадя его, газет ему не показывали, посторонних на порог не пускали.

Багратион уже успел написать письмо генералу Дохтурову, сменившему его во главе 2-й Западной армии там, на поле Бородина, когда в Симу приехал государев флигель-адъютант с императорским рескриптом о жаловании светлейшему князю Багратиону пятидесяти тысяч рублей.

— Вы ведь в Петербург через Москву возвращаться будете? — спросил царского посланца Багратион. — Отвезите моё письмо Дохтурову.

— Разве вам неизвестно, ваше сиятельство, что в Москве французы?

Дальше произошло невообразимое: Пётр Иванович сначала застыл, всматриваясь пристально в лицо произнёсшего роковую фразу, потом, поверив, с диким криком отшвырнул костыли, сорвал с ноги повязку, ударил о пол больной ногой и, рыдая, рухнул на руки подоспевших слуг.

Он ещё успел продиктовать короткую записку Ростопчину: «Прощай, мой почтенный друг. Я больше не увижу тебя. Я умру не от раны моей, а от Москвы». И впал в забытьё...

В своих мемуарах двоюродный брат Багратиона Николай Голицын записал: «Здесь суждено ему было кончить блистательное военное служение, в продолжении которого он вышел невредимым из 50 баталий. Он скончался в имении моего отца, селе Симы Владимирской губернии, 12 сентября, в самое горькое время для сердца, пылавшего любовью к Отечеству, каковое тогдашнее положение дел, сильно действующее на патриотическую душу его, уже изнурённую телесными страданиями, вероятно, ускорило кончину его. Там ныне покоится его пpax».

...В 1837 году, когда отмечалось двадцатипятилетие сражения при селе Бородино, отставной гусар, поэт, бывший адъютант Багратиона Денис Давыдов начал хлопотать о переносе праха прославленного полководца на Бородинское поле — туда, где тот пролил свою кровь. Хлопоты его увенчались успехом, хотя сам Денис Давыдов до столь желанного им дня так и не дожил — получив благоприятный ответ из Петербурга, он внезапно скончался от сердечного приступа. Из близких Багратиону людей в последний путь его проводил всё тот же Николай Голицын. Траурная процессия, сопровождаемая Киевским гусарским полком, в июле 1839 года двинулась из Симы через Юрьев-Польский, Александров и Сергиев Посад к Бородинскому полю — по тому самому пути, каким, только в обратном направлении, ехал в 1812 году, отчаянно страдая от своей раны, Пётр Иванович Багратион...