«Мне о России надо говорить…»

Литературная биография Александра Андреевича Прокофьева, 125-летний юбилей со дня рождения которого приходится на 2 декабря текущего года, началась в 1919 году после получения боевого крещения на фронте, публикации первых стихов на страницах газеты «Новоладожская коммуна» и вступления в партию коммунистов. Продолжится же славный жизненный путь поэта в Ленинграде, с которым нерушимо свяжет его судьба. Именно из великого города на Неве свежо и звонко на всю огромную страну и звучал голос этого выдающегося мастера слова, никогда не унывавшего художника, воспевавшего и прославлявшего новую жизнь во многих её проявлениях, а также твёрдо верившего в то, что его цветущий поэтический мир не поддаётся увяданию и старости.

  «Всем сердцем, — отмечал классик русской советской литературы Николай Тихонов, — почувствовал он зов новой эпохи, широко открытыми глазами увидел он новые просторы мира, уже не ладожские волны, а волны Октябрьской революции проходили по дремучему лесу российской жизни». «…Поэт всё поведал в своих стихах с запальчивой уверенной силой и свежей песенностью, которая освежила нашу поэзию, вошла в нашу душу, и мы поверили ему во всём…»

На протяжении долгих лет Прокофьева считали по-настоящему счастливым поэтом. Счастливым в том, что всё им пережитое принадлежало ему. В том, что он сумел найти самые нужные средства, дабы постоянно общаться с текущим временем, которое уже завтра становилось историей. И нашёл он всё необходимое для творчества, пожалуй, в 1927 году, когда выступил со своими песнями о Ладоге. А уж потом был долгий путь, трудный, но увлекательный, на котором, помимо радости от самого творческого процесса, пришлось и оступаться, и сомневаться, и в чём-то заблуждаться, и шишки набивать, и снова становиться на столбовую дорогу. Она и вывела его в молодые годы в чарующий мир молодой советской поэзии, ещё не в полный голос тогда о себе заявлявшей.

«Моя литературная работа в основном начинается в Ленинграде, — признавался Александр Андреевич годы спустя в разговоре с начинающими писателями. — В 1922 году приехал в Ленинград, в 1923 году нашёл Пролеткульт. Там происходили занятия литературной группы под руководством А.П. Крайского… В то время я был на военной службе, и она (служба) отнимала у меня всё время… Пробавляться стихами приходилось обычно ночью… Начало радостной творческой работы я отношу к 1927 году, когда я написал шесть песен о Ладоге… В начале 1930 года я демобилизовался и быстро подвёл кое-какие итоги».

К сему добавим, что первая книга поэта «Полдень» выйдет в 1931 году, когда Прокофьев уже достигнет в общем-то зрелого возраста, оставаясь при сём молодым душой. Да и тридцать лет — не повод считать себя во всём состоявшимся и всего достигнувшим. И Прокофьев, справедливости ради, себя таким всезнайкой и предельно успешным человеком и не считал. Он был человеком хотя и весёлым, увлечённым, энергичным, решительным, но ни в коем случае не честолюбивым, не претендовавшим на повышенное к своей фигуре внимание.

Свежесть поэтического слова, молодой задор, стремление к весёлому восприятию действительности отличали творчество Прокофьева с самого его зарождения, с тех первых строк, которые резво выходили на широкий простор. Потому и слова он в творчестве стремился использовать звучные и красочные, словно яркие самоцветы. Потому и взглядом он обладал приметливым и усмешливым, полным неподдельного радостного отношения ко всему доброму и светлому, что его по жизни окружало.

Развернись, гармоника,

по столику,

Я тебя, как песню, подниму.

Выходила тоненькая-тоненькая,

Тоней называлась потому.

На деревне ничего не слышно,

А на слободе моей родной

Лёгкий ветер на дорогу вышел

И не поздоровался со мной.

И, твоею лаской зачарован,

Он, что целый день

не затихал,

Крыльями простуженных черёмух

Издали любимой замахал.

  «Александр Прокофьев вошёл в советскую поэзию не поэтом деревни, как утверждают некоторые, хотя и с деревенской темой, — подчёркивал известный русский советский поэт, лауреат Государственной премии СССР и Государственной премии РСФСР имени

М. Горького Василий Фёдоров. — Лирический герой песен о Ладоге уже повидал мир с баррикадами, гражданской войной, побывал в городах, плавал по великим русским рекам. «Мы, рядовые парни (сосновые кряжи), ломали в Красной Армии отчаянную жизнь». Да и рыбацкая деревня Александра Прокофьева отличается от деревень, стоящих, например, под Рязанью…

Принадлежность поэта к деревне ещё не даёт права считать его поэтом деревни. Когда-то вся Россия была деревенской. И в этом нет ничего зазорного ни для России, ни для Прокофьева…

Александр Прокофьев не был бы тем поэтом, каким мы знаем его теперь, если бы уже в начале пути не прошёл суровую школу больших категорий — таких, как Эпоха, Бессмертие, Диктатура, Революция, Держава. Поэт вёл разговор по большому счёту».

  Это их именами открывается

книга Бессмертья.

Как от натиска Революций

получает движенье Земля!

  О Революции, о её всемирно-историческом значении Прокофьев никогда не забывал. И мир ему потому и виделся с большой высоты, а не с крыши деревенского дома.

  Поднимая народы на смертную

битву с врагами,

Словно соколов,

годы отпуская в полёт,

Неразведанный путь,

но единственный пробивая

штыками,

Молодая Эпоха в грозе

небывалой встаёт.

  Разумеется, с годами творчество Прокофьева станет иным. В него, как писал Фёдоров, «ворвётся человеческий быт со всеми его зримыми, ощутимыми деталями — с дождями и ветрами, с радостью и слезами, с озорством, шуткой и гневом. И уже во всём будет сказываться школа больших категорий. Малое всегда будет принадлежать большому». Правда, отметим, что Прокофьев в своём творчестве неизменно будет расти. И рост этот окажется не только естественным (человек с годами, как правило, набирается знаний, опыта, к нему приходит мудрость, он всё более ощущает в себе предрасположенность к рассуждениям, определённым обобщениям и выводам), но и всецело связанным с ростом страны, с её тяготами и бедами, великими победами и свершениями.

Выдающийся русский советский поэт, лауреат Ленинской премии, Герой Социалистического Труда Егор Исаев, знакомый с творчеством Прокофьева с самых юных лет, с довоенного времени, читавший его произведения в годы Великой Отечественной войны и в послевоенные годы, в 1975 году, когда уже прошло четыре года со времени кончины Александра Андреевича, смело заметил, что один из крупнейших русских советских поэтов был похож «на песельников, на наших мудрецов и плясунов».

«Как с человеком с Александром Андреевичем я познакомился позднее в Москве, на одном из пленумов Союза писателей СССР, — вспоминал Егор Александрович в преддверии 75-летия со дня рождения Прокофьева. — Когда я увидел приветливость в его глазах, я был окрылён. И тогда я мгновенно определил возраст поэта. Нет, не метрический, а возраст его души, возраст его поэзии.

Александр Андреевич — наш Прокоп, так мы его любя называли — был таким человеком, общение с которым, даже короткое, располагало к непринуждённости, молодости, он если не ломал, то сдвигал возрастные границы и всегда стоял выше своей популярности, выше своего общественного положения. Он просто был человеком и не любил, когда к нему обращались с подчёркнутой почтительностью. В таких случаях по его лицу пробегала тень и он мрачно гасил неуместные эпитеты…

Александр Андреевич никогда не поучал. Он говорил рывково, молодо и вместе с тем основательно. В нём были и солдат, и рыбак, и что-то от Дмитрия Фурманова, от комиссара. Он не очень одобрял слишком горячие и категоричные суждения, мог даже при всей своей тактичности резко оборвать. Помню, как однажды, приехав в Ленинград и придя к Александру Андреевичу домой, я, видимо, слишком запальчиво заговорил об одном нашем добром поэте, друге Александра Андреевича. Он тут же ожёг меня глазами и твёрдо проговорил: «Егор, Егор, прошу тебя: в моём доме при мне и без меня не суди так скоро о моих товарищах». Это постоянство в дружбе, искренность и чистота по отношению к своим друзьям были в нём незамутнёнными и неколебимыми».

Егор Исаев, по возрасту бывший младше Прокофьева на целых двадцать пять лет, разумеется, к одному из зачинателей русской советской поэзии относился весьма почтительно. Но для нас сегодня в связи с этим важно обратить внимание на те качества, которые он справедливо выделял у Александра Андреевича, — поэта удивительной судьбы, отчаянного жизнелюба, покорявшего товарищей по многонациональному поэтическому сообществу, а также и читателей, причём не только неуёмной своей энергией, молодецким задором, стремлением писать живо, молодо, красочно, без схематизма, скупости, замкнутости языка, но и явной глубиной, серьёзностью, откликавшейся на вызовы времени, героику эпохи и гул небывалых доселе социальных свершений.

  Мы — это воля людей,

устремлённых только вперёд, вперёд!

От Белого моря до Сан-Диего

слава о нас идёт.

Огромные наши знамёна —

красный бархат и шёлк,

Огонь, и воду, и медные трубы

каждый из нас прошёл.

В семнадцатом

(глохни, романтика мира!)

мы дрались, как черти, влоск,

Каждый безусым пошёл на фронт,

а там бородой оброс…

Земля, война, леса, война…

Земля была пуста.

Мы перебили всех ворон,

всех галок на крестах!

Мы взяли вновь свою страну,

мы в громе битв клялись,

Мы били белых под Орлом,

под Жмеринкой дрались…

Я сам отправил четверых

прямой дорогой в рай.

Тут арифметика проста —

гудит свинцовый рык.

Четыре порции свинца —

в обрез на четверых.

Таков закон моей страны,

её крутая речь.

Мы все обязаны её,

Высокую, беречь…

  Эти выразительные строки из стихотворения «Мы», написанного в 1930 году, прежде всего говорят о тогдашнем боевом настрое поэта, заметно повзрослевшего, окрепшего духовно, получившего немалый поэтический опыт, но и не забывшего о своём военном опыте, приобретённом ещё в революционную пору и в годы Гражданской войны. И его Прокофьев вновь готов был использовать по назначению, ведь для социалистического Отечества он продолжал оставаться солдатом, всегда готовым с оружием в руках защищать завоевания Октября.

Гражданственность поэзии Прокофьева никак не оттеняла её лирических сторон. Лирика любви, искреннего восторга перед красотой природы, упоение радостью бытия были свойственны поэту с молодых лет.

  Вся земля закидана венками,

Свитыми из счастья и утрат,

Где ты, где, с полынными руками,

Светлая отрада из отрад?

Над землёй, раздолья не убавив,

Вечные пылают небеса…

Где ты, где, с весёлыми губами,

Неумолчная моя краса?

Где ты ходишь ранними утрами

С неприкаянной моей судьбой?

Птицы плещут шумными

крылами

Над просёлком,

пройденным тобой.

  В его поэзии представали два вроде полярных, но неразрывных между собой начала времени: героика и человечность. А книга «В защиту влюблённых» и вовсе возвращала в молодую советскую поэзию тему любви, красоты и очарования родной природой. И Прокофьев сознательно иронизировал над теми, кто оказался в плену эстетических догм и предрассудков.

  …Неужели вы, смеясь и плача,

Не любили в жизни никогда?

Неужель закат, что плыл

над городом,

Красоты великой не таил?

«Нет!» — сказали стихотворцы

гордо

И ушли к чернильницам своим.

Будучи уверенным в том, что истинная поэзия, какому бы времени она ни принадлежала, не может оставаться глухой к биению человеческого сердца, живого и трепетного, охваченного любовью, Прокофьев стремился в своём творчестве отображать ту тематику, которая была близка молодым современникам, работящим, настойчивым и упорным в осуществлении своих планов, перед которыми Советская власть открыла широкие пути для самореализации. И поэт адресовал им такие яркие слова и точные образы, которые в должной мере и могли выражать его и их настроения, а вместе с тем и совместные радости, горести, мечты и сомнения.

Строителям новой жизни посвящал поэт свои творения. Время же в его поэзии представало в характерных приметах этих мужественных и самоотверженных строителей, решительно осуществлявших в большой стране воистину грандиозные преобразования. И при сём ему отчётливо виделось радостное восприятие новой жизни, сопровождавшееся удалью и размахом души, переполненной светлыми ощущениями бытия.

Отсюда выходило и поэтическое выражение в ритме и слове, в образе и интонации стиха, фактически навеянных ему народно-песенной стихией. А в ней талант Прокофьева неизменно находил и надёжную опору своим творческим исканиям. Неудивительно, что поэт вполне конкретно представлял себе и облик своего героя. Ещё в середине 1930-х годов он на сей счёт отмечал: «Я нашёл своего героя в лице трудового крестьянского парня и попытался с ним не расставаться».

Саму же поэзию Прокофьев лицезрел практически во всём, что его окружало: и в «полевой былинке», и в облике любимой, и в берёзке с клёном, над которыми склонилась заря, и в гармонике, таящей в себе голоса соловьёв, и в русской раздольной песне. В целом же все эти явления и существа составляли для него земной и возвышенный мир человека и природы, представлявшийся ему поэтически преображённым:

  Задрожала, нет — затрепетала

Невесёлой, сонной лебедой,

Придолинной

вербой-красноталом,

Зорями в полнеба и водой.

Плачем в ленты убранной

невесты,

Днями встреч, неделями разлук,

Песней золотой, оглохшей

с детства

От гармоник, рвущихся из рук!

Чем ещё?

Дорожным лёгким прахом,

Ветром, бьющим в синее окно.

Чем ещё?

Скажи, чтоб я заплакал,

Я тебя не видел так давно…

  С годами поэт стал обращаться к философским рассуждениям, звучавшим в его стихах, тем не менее, не прямолинейно. А вообще же его поэзия второй половины 1930-х годов всё более наполнялась звуками и красками, подкреплёнными любовью к родной земле, вниманием к нравственной сфере человека, воодушевлёнными волей коммуниста и гражданина, возвышенная цель которого — свобода и счастье народа, оживлённые зоркостью поэта, самой жизнью призванного созерцать и воспевать окружающую действительность.

Поэтический мир Прокофьева был доступен и понятен массовому читателю, который уже в предвоенные годы поставил его имя рядом с именами таких крупных русских поэтов-современников, как Николай Тихонов, Михаил Исаковский, Александр Твардовский, Ярослав Смеляков. Заметным также стало и то, что в поэзии Александра Андреевича просматривалось своеобразное объединение образной народной речи и поэтической традиции, связанной с именами Александра Блока, Владимира Маяковского, Сергея Есенина.

Кстати, история сохранила признание поэта на смерть Маяковского, датированное 1931 годом.

  …Я ни капли в песне не заумен.

Уберите синий пистолет!

Командармы и красноармейцы,

Умер

Чуть ли не единственный поэт!

Я иду в друзьях.

А вот благотворное есенинское влияние просматривалось в стихах о любви и Родине. При этом известный призыв Есенина «О Русь, взмахни крылами!» понадобится Прокофьеву для того, чтобы на рубеже 1960-х годов сказать и своё веское слово.

  Да, есть слова глухие,

Они мне не родня,

Но есть слова такие,

Что посильней огня!

Они других красивей —

С могучей буквой «Р».

Ну, например, Россия,

Россия, например!

  Особое значение в творчестве Прокофьева сыграла Великая Отечественная война. По сути он стал поэтом-трибуном, активнейшим образом выражавшим свою безграничную сыновью любовь к Отечеству, за освобождение которого следовало сражаться и проникновенным словом. Сильное, мобилизующее эмоциональное слово звучало в большинстве его стихов. В наибольшей же степени оно проявится в поэме «Россия», получившей всеобщее признание как одно из выдающихся произведений военных лет. В январе 1946 года Прокофьева за эту поэму и стихотворения «Не отдадим!», «Клятва», «Застольная», «За тебя, Ленинград!» удостоили Сталинской премии второй степени.

Поэма «Россия» убедительно поведала советским гражданам о красоте и милосердии родной земли, о силе духа и необоримости народа, сыновняя любовь которого к Родине — неизбывна. При этом сила и очарование этой поэмы заключается в самом образе России, глубоко осмысленном поэтом.

  Сколько звёзд голубых,

сколько синих,

Сколько ливней прошло,

сколько гроз.

Соловьиное горло — Россия,

Белоногие пущи берёз.

Да широкая русская песня,

Вдруг с каких-то дорожек и троп

Сразу брызнувшая в поднебесье

По-родному, по-русски —

взахлёб…

  И война, был убеждён Прокофьев, с её страшными разрушениями, смертями, грязью, беспросветностью, тем не менее, не способна заглушить красоту и поэтичность российской природы. Красоте этой, говорит поэт, извечно жить в сердце народном, неискоренима она и в величественном слове «Россия».

  Ты вовек не замолкнешь, родная.

Не померкнут веснянки твои,

Коль сейчас по переднему краю

Неумолчно свистят соловьи!

  Проникновенно звучало стихотворение «Клятва», написанное поэтом в грозном 1942 году. В нём на передний план выдвигался высочайший советский патриотизм, не громкий, не пафосный, а буквально переполнявший души бесстрашных советских воинов, мужество, стойкость, героизм которых Прокофьев и прославлял.

  Тишина. Призамолкла на час

канонада,

Скрыто всё этой режущей слух

тишиной.

Рядом — город бессмертный.

За честь Ленинграда

Встали сосны стеной,

люди встали стеной!..

Рядом были землянки,

блиндажи в пять накатов,

На поляне в сосновом лесу

за Невой,

Обернувшись на запад,

на запад к закату

Встала гвардия наша

в полукруг боевой.

Знамя принял полковник.

Снег на знамени — пеной.

Бахрому тронул иней.

Даль застыла, строга.

И, охваченный трепетом,

командир на колено

Опустился в глубокие

наши снега.

И «Клянёмся!» — сказал он.

И духом геройства

Вдруг пахнуло на рощи,

поля и луга,

И тогда, как один,

опустилося войско

На колени в глубокие наши снега.

  Новое видение и ощущение мира пришло к поэту вместе с Победой, историческое значение которой он в последующие годы всегда готов был разъяснять и всячески подчёркивать. А вообще же родная земля, испытавшая жуткие страдания, в результате стала у него очеловеченной, одушевлённой. Ну а сколько ласки и восхищённого удивления родилось у него при виде русских просторов! И вся эта гамма чувств для него, естественно, воплотилась в ярком слове, возвышенном, взволнованном и точном.

  Нынче удались цветы повсюду,

Вволю им дано покрасоваться.

Я смотрю на землю как на чудо,

Просто не могу налюбоваться.

Вся в цветах! Везде я их встречаю,

Даже пробиваются как — слышу.

Куст какой-то смелый иван-чая

Смотрит на собратьев

прямо с крыши…

Разлеглись, как в сказке, голубые,

Синие, зелёные края…

Неужель тебя железом били,

Мать моя, сыра земля моя?!

  Новые грани таланта Прокофьева открылись в послевоенные годы. И заметными они стали в поэтических циклах и поэмах «В пути», «Заречье», «Сад». Если же коротко выделить наиболее существенное, пришедшее к нему с годами, то оно прежде всего сводится к лиричности, ставшей ещё более красочной, и к образности, усиленной пластичностью, ясностью, конкретикой в изображении героев, событий и явлений.

Как-то Александр Фадеев в одном из писем Прокофьеву признался: «Я люблю твои стихи, люблю их давно… за их подлинную русскую народную стихию… их лирическая сила пленила меня…»

«Русская народная стихия» и «лирическая сила» абсолютным большинством поклонников творчества Прокофьева воспринимались как знаменательные приметы его дарования. А оно на протяжении десятилетий у Александра Андреевича лишь крепло и обрастало новыми выразительными проявлениями. При этом в 1950—1960-е годы он всё чаще стал выявлять прекрасное и возвышенное в фактах обыденной жизни, в делах и чаяниях простых людей, да и вообще в поведении обыкновенного человека, однако способного на совершение героических поступков.

  Мы не нашли, а взяли

нашу долю.

Поход, поход, и нет фронтам

числа!

А плечи были каменными,

что ли?

А доля что?

Под стать плечам была!

  Потому-то многие его стихи и наполнялись романтикой распахнутых жизненных просторов, от которых доносилось ощущение полноты бытия. И в наибольшей мере оно проявилось в удивительной книге «Приглашение к путешествию», увидевшей свет в 1960 году и ознаменовавшей собой новый творческий взлёт поэта, а также отмеченной в 1961 году Ленинской премией.

«Я очень любил и люблю поэзию Александра Прокофьева, — подчёркивал Николай Тихонов, — мне очень радостно вспоминать весь наш долгий путь по жизненной дороге, и то, что мы делили и весёлые дни нашей молодости, и тяжкие времена военных испытаний, но особенно светлый для меня день был, когда я вручал своему другу Ленинскую премию за книгу «Приглашение к путешествию». Эта премия достойно увенчала путь поэта».

Сборник «Приглашение к путешествию», состоявший из разделов «Признание в любви», «Земля отцов», «На ста островах», «Четыре времени года», «Красный день», «Разговор по душам», «У соседей», «Про Галю-Галинку», явился убедительным подтверждением умудрённости Прокофьева, пришедшей с годами и опытом, получившей опору в силе и свежести неиссякаемых творческих возможностей поэта. Своеобразие же этой книги заключается в её поразительной образности, непосредственности лиризма, обогащённого философскими размышлениями о важных и острых проблемах современности. И при демонстрации всего этого поэт как бы раздвигал горизонты видения, оттого и мысли, и чувства его приобретали иной оттенок. В результате он фактически создал поэтический дневник, в котором откровенно поделился своими мыслями и о дне текущем, и о прошлом, которое не должно угасать в памяти будущих поколений. Но главная, самая сокровенная и заветная его дума была о России, о Родине. Именно со стихов о России и начиналась эта книга, заслуживающая, а может, даже и взывающая о своём новом массовом прочтении и осмыслении.

  Мне о России надо говорить,

Да так, чтоб вслух стихи

произносили,

Да так, чтоб захотелось

повторить,

Сильнее всех имён сказать:

Россия!..

Не раз наедине я был с тобой,

Просил участья,

требовал совета,

И ты всегда была моей судьбой,

Моей звездой, неповторимым

светом…

А сколько молний

грудь твою разили!

Не раз, врываясь в дом твой,

обнаглев,

Враги кричали:

«Кончено с Россией!» —

И узнавали твой, Россия, гнев!..

Идут с открытым сердцем

коммунисты

Любить тебя — их заповедь

векам!

Они несут знамёна боевые,

Благоговейно осеняют Русь.

Они клялись беречь тебя,

Россия,

И я под их знамёнами клянусь!

  Клятвы этой святой Герой Социалистического Труда, кавалер четырёх орденов Ленина, двух орденов Красной Звезды, орденов «Знак Почёта», Отечественной войны II степени, лауреат Ленинской и Сталинской премий Александр Прокофьев строго придерживался. Жить же он старался по-коммунистически, много трудился, участвовал в общественной жизни страны и родного Ленинграда. И неизменно оставался верным партийцем, убеждённым большевиком-ленинцем:

  Гордимся именем твоим,

В нём честь и доблесть

поколений,

На том стояли и стоим,

Тем живы мы, товарищ Ленин!

  Один из самых славных сыновей города Ленина, Александр Андреевич с Ленинградом надолго никогда не расставался. Великому городу он был искренне верен, на его святой земле он нашёл и своё последнее пристанище…

  Я счастлив, что в городе

этом живу,

Что окна могу распахнуть

на Неву,

Я вижу, как зори над нею

играют —

Так сильно, так ярко,

что волны пылают!..

Я знаю друзей по оружью,

сограждан,

Я с ними в походах бывал

не однажды,

Я рос вместе с ними,

борясь и мужая,

Великою честью я это считаю!

Все грозы, все бури наш город

осилил,

Он воин, любимый

Советской Россией.

И гордый стоит он

в красе небывалой,

И Ленина орден

на бархате алом.

  Да, Александр Прокофьев был безмерно счастлив, что жил и творил в Ленинграде, что всецело принадлежал Советской России. Но и она — родная наша социалистическая держава, гордилась тем, что у неё был он — неповторимый, всегда готовый ринуться в бой, не расстававшийся с поэтическим словом.