Михаил Дудин, 110-летие со дня рождения которого приходится на 20 ноября текущего года, был не просто поэтом, для которого поэзия — возможность всмотреться в жизнь и красивым языком о ней рассказать окружающим. Нет, этим он ограничиться не мог, такой незамысловатый подход не отвечал его предельно сложному и весьма чувственному внутреннему миру, не успевал за постоянно пульсировавшей мыслью, бойким сознанием, неизменно рождавшим сонм дум и рассуждений, требовавших самостоятельной жизни в виде поэтических творений. Поэзия им воспринималась как высокое и предельно ответственное служение, служение высоким идеалам и Родине, служение во имя человека и человечности. «…И если есть на свете бог, так это ты — Поэзия», — признавался Михаил Александрович, за более чем полвека своего поэтического горения оставивший в наследие потомкам более восьмидесяти книг.
Дудин в своих суждениях о поэзии и миссии поэта в современном ему обществе постоянно задавался вопросами: «Что такое поэт?», «Что такое поэзия?», «В чём её предназначение?». «Истинный поэт! — восклицал Михаил Александрович в статье об Александре Блоке. — Чтобы им быть, мало одной одарённости, надо ещё иметь судьбу, сродственную с судьбой времени, надо ещё быть на высоте понимания движущих сил времени, надо чувствовать все звенья бесконечной цепи жизни и обладать творческой верой в себя, в мир, в человека».
А вот об Аветике Исаакяне, которого много переводил в 1970-е годы, Дудин писал: «На примере его творчества мы можем самым убедительным образом понять, что поэт — это не профессия, а судьба». В статье о своём большом друге Кайсыне Кулиеве Михаил Александрович и вовсе заявлял: «Очевидно, для того, чтобы поэт стал истинным творцом и выразителем своего времени, надо, чтобы река времени прошла через его душу».
Внимательно вчитываясь сегодня в эти определения, которые адресовались старшим представителям поэтического цеха и балкарскому современнику-однодумцу, становится очевидным, что всё сказанное Дудиным о них в полной мере применимо к нему самому. Собственно, о поэтах и поэзии он рассуждал уже в зрелом возрасте, когда добился успеха, признания и, что самое главное, пришёл к своему пониманию этого удивительного дара, который в совсем молодые годы ощутил в себе и он — парнишка из деревни Клевнево Ивановской области, однажды вышедший на «старинную дорогу».
Да, действительно, «одной одарённости» поэту мало, следует иметь и судьбу, выражающую настроения, умозаключения и рисунок времени. Всё это у Дудина было, потому и стал он «истинным творцом и выразителем своего времени». Времени, подчеркнём, сложного, драматичного, сводившего его с серьёзнейшими испытаниями, но и светлого, оптимистичного, наполненного радостью больших свершений и побед, которые Михаил Александрович не стремился как-то преувеличивать и возвышать.
Поэт, — был убеждён Дудин, — явление индивидуальное, самобытное, даже исключительное, живущее сугубо своей внутренней поэтической жизнью. Более того, «поэт — не профессия, а судьба». И судьба имеет своё выражение, свой путь. Был он и у уроженца маленькой ивановской деревеньки, сметливого фэзэушника, работника на ткацкой фабрике в Иванове, юного стихотворца, делавшего первые попытки найти своё поэтическое слово, солдата, получившего боевое крещение в «жёстком снеге» Карелии, героического защитника Гангута, участника обороны Ленинграда, узревшего и осмыслившего все тяготы блокадного города, разделившего его драмы и радость Победы. Был он и у поэта, гражданина, коммуниста. И у ленинградца, заявлявшего: «Всё с этим городом навек…» И у переводчика, публициста, поэта-подвижника, поэта-философа, человека, умевшего любить, дружить и дорожить дружбой. И у борца за мир, председателя Ленинградского комитета защиты мира, депутата Верховного Совета РСФСР. И у орденоносца, Героя Социалистического Труда, кавалера двух орденов Ленина, орденов Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени, Дружбы народов, Отечественной войны II степени, медалей «За отвагу» и имени А. Фадеева, лауреата Государственной премии СССР и Государственной премии РСФСР имени М. Горького, почётного гражданина Еревана.
Земная жизнь, которую поэт прожил достойно, имела в его понимании не только предназначение, но и голос. Голос жизни для него являлся голосом поэзии. Благодаря этому не шумливому, а звучному и убедительному голосу он и общался с многомиллионной аудиторией читателей.
Я синей песней изойду
На том далёком перекрёстке,
Где ночь затеплила звезду
На подрастающей берёзке…
О жизнь! Твой голос не умолк!
Он стар, как мир, и молод внове,
Как откровение и долг
В самом биенье юной крови.
И всё живущее родней.
И прошлое с грядущим схоже.
А радость? Чем она трудней,
Тем превосходней и дороже.
Дудину посчастливилось стать голосом времени. Хотя, справедливости ради, следует отметить, что Михаил Александрович, будучи в основе творческих исканий лириком, в своём творчестве пережил три взлёта, знаменовавших собой целые временные и тематические периоды: в годы Великой Отечественной войны он нашёл своё насущное слово о судьбе солдата, в 1960—1970-е годы поэт вёл диалог с памятью и рассуждал о серьёзнейших проблемах современного мира и в 1980-е годы, когда он всё более тяготел к рассуждениям вневременным, а зона его раздумий стала воистину безграничной. При этом он неизменно верил в силу слова, в его смысл. Потому-то на протяжении всего творческого пути и выверял, взвешивал каждое им произносимое, ложившееся на бумагу слово. Не забывал Дудин тут же проверять его ёмкость, актуальность, злободневность. И слова у него как будто оживали, тем более что он любил использовать сравнения, гиперболы, с лёгкостью обращаясь к известным современникам и великим подвижникам из мировой истории. Все эти словесные упражнения (но не фокусы) помогали ему всегда быть убедительным. Убедительным в его постоянной тревоге за мир и справедливость, за человека и человечность. Особо остро эта тревога звучала тогда, когда Дудина уже считали классиком советской поэзии:
Стремительно,
на всех наречьях споря,
Со всей земли, на радиоволне
Все птицы человеческого горя
В полночный час слетаются
ко мне.
И к прошлому,
и к будущему жалость
Томит мой дух и требует
помочь.
И незаметно вырастает
в малость
В глобальный крах, —
и раздвигает ночь.
Отправной точкой своего творческого пути Дудин считал тетрадь стихотворений «Жёсткий снег», написанную зимой 1939—1940 годов. Заметил же их в потоке редакционной почты Н. Тихонов и в первых номерах журнала «Звезда» за 1941 год опубликовал. Ещё поэтически несовершенные, но обожжённые огнём тяжёлых боёв на Карельском перешейке, они привлекали своей откровенностью и подлинностью. Время же убедительно показало и доказало, что Николай Семёнович тогда в выборе не ошибся. Он действительно рассмотрел большого поэта. Той незамысловатой историей, когда, попав в 1940 году в Ленинград, он зашёл в редакцию «Звезды», где оставил свою тетрадь со стихами, всегда гордился и Дудин. Ему было приятно, что его крёстным отцом в литературе стал поэт, наиболее любимый им с отрочества, со времени первого жадного приобщения к большой советской поэзии эпохи Великой Октябрьской социалистической революции и Гражданской войны. В 1946 году Дудин посвятит Тихонову повесть в стихах «Вчера была война».
О своём первом впечатлении от стихов Дудина рассказывал много лет спустя в своей книге «Двойная радуга» и Николай Тихонов: «Пишет серьёзные стихи молодой поэт. Зовут Михаил Дудин. Надо сразу печатать в «Звезде», но кое-какие поправки всё же следует внести для славы русского языка. Я пишу ему письмо и приветствую, и поздравляю, и о поправках пишу, что, мол, выберете время, приходите, посидим, потолкуем о поэзии, прошлых днях Кавказа и так далее. Проходит время. Получаю ответ: «Очень хотел бы прийти, да не могу и даже, когда смогу, не знаю. И вовсе я не в Ленинграде, а на далёком Ханко, которое мы от финнов в аренду взяли и там стражу несём. А уж стихи поправьте сами, как где нужно».
Лирика Дудина времён Великой Отечественной войны запечатлела жестокость этой самой страшной и кровопролитной войны в истории. Но стихи его при этом демонстрировали гуманные чувства, не уничтоженные войной. «Солдатская лирика М. Дудина — лирика подлинного гуманизма… Фронтовые стихи М. Дудина отмечены теми чертами, которые он сохранил во всей своей поэзии. Здесь и подчёркнутая простота, и умение рассказывать с прямотой и задушевностью о, казалось бы, весьма прозаических вещах, и чёткость публицистической мысли, переходящей в мысль поэтическую», — отмечал в 1965 году известный ленинградский критик Д. Молдавский.
Особо примечательно стихотворение «Соловьи», написанное в 1942 году. В нём поэт говорит о смерти и о жизни, которая обязательно побеждает в схватке со смертью.
О мёртвых мы поговорим
потом.
Смерть на войне обычна
и сурова.
И всё-таки мы воздух ловим
ртом
При гибели товарищей…
Нелепа смерть. Она глупа.
Тем боле
Когда он, руки разбросав свои,
Сказал: «Ребята, напишите
Поле:
У нас сегодня пели соловьи…»
И полетит письмо из этих
мест
Туда, в Москву,
на Зубовский проезд…
Потом родятся дети
Для подвигов, для песен,
для любви.
Пусть их разбудят рано
на рассвете
Томительные наши соловьи.
Пусть им навстречу солнце
зноем брызнет
И облака потянутся гуртом.
Я славлю смерть во имя нашей
жизни.
О мёртвых мы поговорим
потом.
При этом заметим, что, в общем, многие его стихи военного лихолетья, в том числе и вошедшие в сборники «Военная Нева», «Фляга», «Дорога гвардии», описывали военный быт и во многом сродни стихам лучших поэтов-фронтовиков. Так, в стихотворении «Письмо» поэт рассказывал о состоянии человека перед боем:
Но не спится. Я думаю снова
и снова
О тебе, золотой наступающий
век,
О земле без траншей и окопов,
о новой,
О тебе, позабывший
про смерть Человек.
Как такое понимать? Суровые военные будни вынуждали бойцов думать о повседневных задачах, об особенностях и технике ведения конкретного боя и сражения, а вот Дудину думалось о человеке будущего, о его внутреннем мире. В том-то и состоит существо его поэзии, что стало заметно уже тогда, в годы Великой Отечественной войны, что он не ограничивался лишь внешней стороной предмета или явления. Да и не смотрел он на них прямолинейно, бездумно. В любом деле или событии его интересовало нечто большое, напрямую или косвенно связывавшее с человеком и его духовным миром.
«На войне окрепло в Дудине чувство поколения, — отметит через 40 лет после её окончания известный ленинградский критик Наталья Банк. — Сергей Орлов и Георгий Суворов, Сергей Наровчатов и Михаил Луконин, Александр Межиров и Марк Максимов — вот его шеренга навсегда. Им — посвящения, а теперь, всё чаще, реквиемы. На вечном смотре у их судеб — проверка собственной. Фронтовому братству поэтов и художников, среди которых Б.И. Пророков, земляк и тоже гангутец, посвящены многие страницы прозы — воспоминаний, эссе, составивших книгу «Поле притяжения». Из предисловий к книгам друзей Дудин особенно дорожит первым — к «Слову солдата» Георгия Суворова, вышедшему в 1944 году после гибели поэта».
Великую Отечественную войну наш народ забывать не вправе. И Дудин как поэт высокого гражданственного звучания, как художник-коммунист, как фронтовик и гражданин, знавший изнанку той войны, о ней напоминал её участникам, «детям войны» и их потомкам. Мёртвые забвенья нам не простят, напоминал поэт согражданам. О памяти, о той самой людской памяти, которой во всём его творчестве уделялось первостепенное внимание, говорил поэт и в стихотворении «Минута молчания», увидевшем свет в 1980 году:
Когда живущие молчат,
Тогда погибшие кричат.
И не во сне, а наяву
Опять летят через Неву,
Через Неву и на Берлин
Сквозь гром огня и скрежет
льдин.
На левый берег дотам в лоб
И — кровью собственной
взахлёб.
Собой к Победе мост мостят.
Они забвенья не простят.
На горькой памяти-огне
Они всегда горят во мне.
И жизни завтрашнего дня
Нет без вчерашнего огня.
Об этом мёртвые кричат,
Когда живущие молчат.
А между тем тогда, в год долгожданной Победы, был издан сборник поэта «Переправа». И следует сказать, что психологическая переправа от войны к миру давалась душе Дудина не так-то легко. Ему — разведчику, бесстрашному воину следовало учиться жить, заново осваивать простые истины и находить что-то новое, интересное и содержательное. Не отсюда ли в «Стихах, написанных 9 мая 1945 года», строки: «…Пожар затих! Однако всего страшней на свете тишина…».
С тишиной Дудину было мириться сложно. Процесс же вживания в мирную жизнь нёс с собой новые стремления и задачи, над выполнением которых следовало неустанно трудиться. Никуда не могла исчезнуть при этом и память. Она по-прежнему оставалась тем судьёй, который мог запросто напомнить ему о войне, но при этом уверенно высветив преимущества мира, его всеобъемлющую суть. В какой-то мере так продолжалась и его военная служба. Ну а то, что за мир следует бороться, Дудин не забывал даже тогда, когда ассоциации его приводили к вроде бы утвердившимся в сознании образам. Образам нетленным, олицетворявшим вечный мир, наставший на планете после Победы 1945 года. Так, в «Стихах о необходимости», датированных 1958 годом, Михаил Александрович писал:
На тихих клумбах
Трептов-парка
Могил в торжественном
покое
Давно горят светло и ярко
Пионы, астры и левкои.
И за судьбу земли спокоен,
Её простор обозревая,
Стоит под солнцем
русский воин,
Ребёнка к сердцу прижимая.
Он родом из Орла иль Вятки,
А вся земля его тревожит.
Его в России ждут солдатки,
А он с поста сойти не может.
Поэт никогда не кривил душой, потому и не стеснялся называть вещи своими именами. Да и жизнь человеческая в его представлении не могла быть идеальной. А люди? Как ведут себя они? А способен ли был он сам признавать свои ошибки? Способен. Благо в его жизни имелись чёткие ориентиры и большая любовь, в том числе и к Ленинграду. Признанием великому городу станет его стихотворение «Всё с этим городом навек…», увидевшее свет в 1956 году.
Я жил,
И я не без греха,
И нечего таить —
Давал в том месте петуха,
Где нужно слёзы лить.
Мой век прекрасен и жесток.
Он дорог мне и мил.
Я не сверчок,
Чтоб свой шесток
Считать за целый мир…
Я душу вынес из огня,
Через кольцо блокад.
Ты песней жизни для меня
Остался, Ленинград!
Всем честным мужеством
своим
Неповторимых зим,
И чистотой, и простотой,
И откровенной остротой
Той ленинской души,
Которая в тебе жива,
Как свежий воздух, как Нева!
Бери — стихи пиши!
С годами Дудина всё явственнее стала сопровождать тревога. Тревога за судьбу мира, всей планеты, всего человечества. Н. Банк назовёт её «доминантой лирики» поэта. «Поэт выбрал её, предпочёл растворению в тишине и покое, — утверждала Наталья Борисовна. — Тревожная атмосфера стихов меньше всего определяется романтической традицией, больше и главным образом — временем, в которое поэт живёт, которое остро чувствует. Тревога — чувство гражданское, свидетельствующее о причастности поэта современному миру. Потому Тревоге постоянно сопутствует Память. Они неразделимы».
Критик тревогу и память Дудина выводила в своих работах с больших букв. И на то у неё были основания. Впрочем, дело не в том, как об этих настроениях Михаила Александровича писать. Главное в том, что они влияли на его творчество, с годами становившееся всё более философичным, наполненным глубокими рассуждениями о проблемах современности, о вызовах, которые в полный рост вставали перед человечеством, тем более что несовершенство, даже уродство капиталистического мира поэт лицезрел своими глазами в ходе многочисленных зарубежных командировок, бывших для него средством изучения современного мироустройства и тех процессов, которые в нём активно происходили.
Особо в связи с этим следует выделить небольшую поэму «Песня дальней дороге» из одноимённого сборника, написанную шесть десятилетий назад, в 1965 году, однако представляющуюся сверхактуальной и ныне. По сути, это программное, одно из ключевых дудинских творений примечательно уже тем, что в нём герой, почитай сам Дудин, осуществляет путешествие по миру на «вечном» поезде. На нём он — «бесплацкартный пассажир» — неспешно движется сквозь время, пространство, континенты и страны. И всё ему в пути открывается, обо всём в мире он таким образом имеет возможность судить.
Души есть у нас и лица.
Есть свои тоска и боль.
Мы с тобой не единицы
И не делимся на ноль.
Я не стар, и я не молод.
Для меня давно уже
Мир расколот.
Я расколот,
Два Вьетнама на душе.
Два Китая,
Две Кореи,
Две Америки в груди.
Бьют по целям батареи
День и ночь.
Не подходи!
Двух начал бушуют силы,
Новой скоростью грозя.
Мёртвый пламень Хиросимы
Опалил мои глаза.
Мир явственно расколот, — поэт об этом говорит с полной уверенностью. И тут он выступает уже как политик, тем более что станция назначения у него — Правда. Читатель же вместе с поэтом-философом, поэтом-политиком продолжит размышлять о судьбе Земли и назначении Советского государства на ней. При этом само поэтическое повествование не было лишено и фантасмагорий, игравших в поэме довольно важную роль.
По орбите злоба бродит,
Ходит мелкая тщета.
И встаёт Россия вроде
Двустороннего щита…
Всё умрёт и не воскреснет,
Ось земная затрещит,
Вся Земля на части треснет,
Если треснет этот щит.
Всё в мире взаимосвязано, несмотря даже на его разобщённость и разнородность. Есть в нём, говорит поэт, «мировая нить родства». Эта нить связывает людей всех национальностей на всех континентах.
Молния сжигает светом
Коренастые дубы.
Пепел — по ветру!
И в этом
Есть гармония борьбы.
Связывает поколенья
Мировая нить родства.
Бесконечны превращенья
Мыслей, судеб, естества.
Нет конца и края звеньям
Вечен подвиг. Жди и верь!
Движение на этом фантастическом поезде в конечном итоге подводит Дудина к тому, что мир всё же прекрасен, но за его светлое настоящее и будущее следует бороться. Эта мысль проходит рефреном, хотя в самой поэме нет открытых призывов к борьбе. Скорее, поэту было важно показать общую картину мира, в котором, несмотря на всё негативное и ужасное, продолжает жить вечное человеческое, то, чего нельзя никак искоренить.
Мир любви и мир трагедий,
Мир тревоги без конца!
Мир без чёрта и без бога,
До травинки милый мир!
Бесконечная дорога.
Бесплацкартный пассажир.
Бескрайними, бесконечными дорогами прошёл по жизни и Дудин. Его всё на нашей планете интересовало и всё волновало. С годами волнения и тревога в нём усиливались. Но он продолжал творить, и каждый новый поэтический сборник, каждая новая его книга становились событием. «Он живёт, а мог бы… проживать, — отмечал по случаю 70-летнего юбилея поэта Глеб Горбовский. — Заслужить право на относительный покой и пресловутый душевный комфорт — это ещё не значит подняться над собою. Дудин заслужил, но не воспользовался этим правом. Ибо не в правилах его этики, убеждений такая польза».
Нет, покой Дудину был не нужен. Он продолжал творить и активно бороться за мир в должности председателя Ленинградского комитета защиты мира. «Каждый человек, — отмечал Дудин на писательской конференции «Ради жизни на Земле», — носит на плечах своих тридцать смертей, столько на Земле накоплено атомного и прочего оружия…
Война сама по себе отвратительна, и Вторая мировая война, развязанная фашизмом, была самой жестокой, самой бесчеловечной. Великим было противостояние этой войне и победа над войной, победа справедливости, мужества, человечности, дружбы.
Ныне безумие гибели грозит всему сущему на Земле и самой Земле».
Повсеместное безумие на планете, войны и военные конфликты, трансформация самого человека, в котором низменное стало брать верх над возвышенным, над духовностью, чрезвычайно тревожили Дудина. В 1980-х годах его слово о противоречиях и драмах современности сильно горчило. Однако иначе говорить поэт не мог, не имел морального права. Ведь он всегда стремился к правде. Правда была мерилом его жизненных исканий. И горькая, нелицеприятная правда, был убеждён Михаил Александрович, тоже нужна, она в какой-то степени вооружает, подсказывает, направляет в нужное русло…
Корысть — тупа,
а скаредность — бедна.
Обман и злость —
не прибавляют чести.
Земля — едина,
жизнь у всех — одна.
И праздник жизни всем
дарован вместе.
Поэт искренне верил в то, что человек и человечество могут стать на путь истинный. За это ратовал, к этому в своих глубоких стихах призывал. В этом их огромное непреходящее значение. В этом их злободневность. Потому-то многие из них воспринимаются так, как будто написаны лишь вчера.
О Михаиле Дудине, о его бескрайнем поэтическом мире очень трудно рассказать в рамках небольшого очерка. Здесь сразу приходится от многого отказываться. От разговора о лирике, о его песнях, но не тех, на которые композиторы пишут музыку, а о песнях глубинных, раскрывавших серьёзные темы бытия. Разумеется, следовало бы поведать о его стихах-признаниях и посвящениях, о стихах, адресованных друзьям-поэтам и писателям, о стихах памяти о тех, с кем ему приходилось навсегда расставаться. О многих, многих направлениях творчества Дудина хотелось бы обстоятельно поговорить. Но… лучше всего заинтересованному читателю самостоятельно обратиться к его бессмертной поэзии.
И последнее. В вездесущем интернете давно гуляет информация, что Михаил Дудин оказался в числе подписантов постыдного «письма 42-х», в котором группа известных литераторов либерального толка 5 октября 1993 года обращалась к правительству и президенту РФ с требованием запрета коммунистических партий и организаций, газет «Правда» и «Советская Россия». Дабы не быть голословным, обращусь к словам известного ленинградского публициста, многолетнего главного редактора журнала «Аврора» Эдуарда Шевелёва, сказанным им в «Советской России» (номер от 4 декабря 2018 года): «…либеральные провокаторы имя его приписали к так называемому «письму 42-х», призывавшему уничтожить Советскую власть, хотя его не подписывали ни он, ни Роберт Рождественский, ни даже сервильный Андрей Дементьев… Михаил Александрович, уже очень больной, называл организаторов письма «мерзавцами», о чём он говорил мне и другу своему фронтовому Александру Андреевичу Шевчуку. Посему письмо надо бы именовать «письмом 39-ти», но оно так и гуляет по интернету в прежнем виде, сея ложь и скверну, очерняя честных, достойных людей, хороших и популярных советских поэтов, чьё творчество актуально и непреходяще».
Михаил Дудин в нашей отечественной литературе навсегда остался солдатом! Солдатом правды, гуманизма и человеколюбия. И поэтическое его служение России, к счастью, продолжается.
Фотобанк ТАСС.