Годовой баланс: почему прибыль — частная, а убытки — народные?

О паразитической природе крупного капитала и советском опыте планово-убыточных отраслей

Очередная кампания публикации годовых финансовых отчётов крупнейших российских корпораций вновь обнажает фундаментальные противоречия социально-экономической модели, навязанной стране в постсоветский период. За сухими строками бухгалтерских балансов скрывается тревожная реальность: стратегические отрасли, определяющие промышленный и энергетический каркас государства, демонстрируют системные убытки, исчисляемые сотнями миллиардов рублей.

Особенно показателен кризис в угольной отрасли. По официальным данным, за десять месяцев 2025 года совокупный финансовый результат предприятий отрасли ушёл в минус на 327,9 млрд рублей, при этом доля убыточных компаний приблизилась к 68 процентам. Это не локальный сбой и не «временные трудности», как пытаются представить ситуацию правительственные спикеры, а наглядное проявление структурного кризиса сырьевой модели капитализма.

Реакция власти предсказуема и потому симптоматична. Вместо всестороннего анализа причин — экстренные налоговые отсрочки, прямые и косвенные субсидии, «антикризисные пакеты поддержки». По сути, речь идёт о перекладывании издержек частного бизнеса на государственный бюджет, а значит — на плечи всего народа. При этом принципиальный вопрос остаётся табуированным: почему отрасли, обладающие колоссальной ресурсной базой, инфраструктурой и многолетним трудом миллионов рабочих, оказываются хронически убыточными?

Мы имеем дело не с исключением, а с правилом. Прибыль в нынешней системе носит частный характер, тогда как убытки последовательно обобществляются. Это и есть квинтэссенция периферийного, компрадорского капитализма.

  Экономика ренты как системный тупик

Корень происходящего — в рентной, паразитической природе крупного капитала. Российская экономика по-прежнему встроена в мировое разделение труда в роли поставщика сырья и полуфабрикатов, уязвимого перед колебаниями внешней конъюнктуры, санкционным давлением и ценовыми войнами. Владельцы крупнейших активов ориентированы не на развитие производительных сил, а на извлечение максимальной краткосрочной прибыли.

Инвестиции в модернизацию, глубокую переработку, науку, подготовку кадров рассматриваются ими не как стратегическая необходимость, а как нежелательные издержки. Именно поэтому шахтёры, металлурги, энергетики и машиностроители становятся заложниками мировых рынков, тогда как личные состояния финансово-промышленной верхушки продолжают расти.

По оценкам экономистов, совокупный капитал российских миллиардеров в последние годы колеблется в диапазоне 600—650 млрд долларов. Эти средства практически не работают на внутреннее развитие страны. Они выведены в офшоры, вложены в иностранные активы или превращены в символы демонстративного потребления. Так формируется экономика двойных стандартов: трудящимся — «затянуть пояса», регионам — «оптимизацию», стратегическим предприятиям — «рыночную эффективность», а олигархии — налоговые льготы и амнистии капиталов.

  Советская альтернатива: логика народнохозяйственной эффективности

Для понимания масштабов деградации достаточно обратиться к советскому опыту. В плановой экономике прибыль и убыток не были фетишем бухгалтерской отчётности. Главным критерием выступала народнохозяйственная целесообразность. Предприятие могло быть планово-убыточным, если его функционирование обеспечивало развитие смежных отраслей, технологический прогресс, обороноспособность и социальную устойчивость.

Именно в этой логике формировались научно-производственные объединения — НПО, интегрировавшие фундаментальную науку, прикладные исследования и серийное производство. Такие гиганты, как Уралмаш, ЛОМО, предприятия атомного, авиационного и космического комплексов, на отдельных этапах работали «в минус», но в масштабе всей экономики создавали мощный мультипликативный эффект.

Принципиально важно подчеркнуть: советская система не отрицала экономический расчёт как таковой. Напротив, она опиралась на расширенное понимание эффективности, выходящее за рамки узкой коммерческой прибыли. В основе лежал баланс материальных, трудовых и финансовых ресурсов в масштабе всей страны. Планово-убыточное предприятие рассматривалось не изолированно, а как элемент цепочки добавленной стоимости и социального воспроизводства.

Так, угольная промышленность СССР сознательно субсидировалась государством не потому, что была «неэффективной», а потому, что обеспечивала устойчивость энергетики, металлургии, транспорта и оборонного комплекса. Цена угля включала не только себестоимость добычи, но и стратегические задачи: освоение территорий, занятость моногородов, снижение зависимости от внешних поставок. В результате убыток на уровне отрасли компенсировался ростом в смежных секторах, что в сумме давало положительный народнохозяйственный эффект.

Отдельного внимания заслуживает механизм межотраслевого перераспределения. Через государственный бюджет и систему цен происходило сознательное перераспределение доходов от более рентабельных отраслей (нефтегазовой, внешней торговли, машиностроения) в пользу инфраструктурных и базовых производств. Сегодня этот механизм подменён хаотичными субсидиями, тогда как в СССР он был встроен в план и поддавался строгому контролю.

Важно и то, что в советской экономике убыточность не служила поводом для ликвидации предприятия. Напротив, она становилась сигналом для модернизации, изменения технологии, перепрофилирования или усиления кооперации. Рыночная логика «не приносит прибыли — закрыть» заменялась логикой «не даёт эффекта — перестроить».

Советское государство, будучи единым собственником ключевых средств производства и стратегическим планировщиком, сознательно инвестировало в будущее. Итог известен: форсированная индустриализация, научные прорывы мирового уровня, полная занятость, социальная мобильность и уверенность в завтрашнем дне.

Показателен и региональный опыт. Например, Киембаевский ГОК в Оренбургской области создавался не как объект извлечения прибыли, а как элемент единой промышленной системы, встроенной в кооперацию стран СЭВ. Он формировал инфраструктуру, кадры, социальную среду — то, что сегодня называют «устойчивым развитием», но без рыночной демагогии и грантовой мишуры.

Попытки представить советскую модель как нечто безнадёжно устаревшее игнорируют главный факт: именно сегодня, в условиях санкций, технологических разрывов и демографического давления, плановые элементы объективно востребованы даже в капиталистических экономиках. Государственные программы промышленного развития не только в социалистическом Китае, но и во Франции, в Южной Корее, масштабные субсидии и директивное планирование в США в сфере ВПК и высоких технологий — прямое тому подтверждение.

Разница лишь в том, что в России элементы планирования носят фрагментарный, несистемный характер и обслуживают, как правило, интересы крупного капитала, а не общества в целом.

  Что реально можно сделать уже сейчас

Говоря о возвращении к логике планирования, необходимо исходить не из абстрактных схем, а из конкретных шагов, реализуемых в современных условиях.

Первое. Введение обязательного народнохозяйственного аудита для стратегических отраслей. Оценка их деятельности должна включать показатели занятости, налоговой отдачи региону, влияния на смежные производства, а не только финансовый результат акционеров.

Второе. Закрепление за государством контрольных пакетов в ключевых сырьевых и инфраструктурных компаниях без немедленной тотальной национализации. Даже частичный контроль позволяет изменить инвестиционную и ценовую политику в интересах экономики в целом.

Третье. Создание государственных отраслевых корпораций нового типа, по модели советских НПО, но с использованием современных цифровых систем планирования и учёта. Такие структуры могли бы объединять добычу, переработку, научные центры и профильное образование.

Четвёртое. Целевое бюджетное планирование на 10—15 лет по ключевым отраслям — энергетике, транспорту, машиностроению. Не в виде деклараций, а в форме обязательных государственных программ с персональной ответственностью руководителей.

Эти меры не требуют революционного слома всей системы, но последовательно подрывают главный порок нынешней модели — безответственность частного капитала перед обществом.

  Вместо вывода

Речь идёт не о реставрации прошлого и не о механическом копировании советской модели. Речь идёт о возвращении рациональности в экономическую политику, где стратегические отрасли служат развитию страны, а не отчётности транснациональных бухгалтерий.

Опыт СССР убедительно показывает: убыточность сама по себе не является пороком, если она осмыслена и встроена в общий план развития. Порок — это система, в которой частный капитал извлекает прибыль в благоприятные годы, а при первых трудностях перекладывает риски на государство и народ.

Современная Россия стоит перед выбором. Либо и дальше маскировать системный кризис субсидиями и отсрочками, консервируя сырьевую зависимость и социальное неравенство. Либо начать осознанное движение к экономике планирования, ответственности и общественного интереса — шаг за шагом, в рамках реальных возможностей, но с чётким стратегическим ориентиром.

Именно такой подход соответствует интересам трудящихся, задачам суверенного развития и исторической миссии государства.

План — не догма. План — это форма ответственности перед будущим.