«Жить и работать по большому счёту — вот его девиз»

Советское многонациональное искусство явило немало ярких примеров межнационального единения и внедрения представителей русского народа в другие национальные культуры. Собственно, такие примеры в советское время удивительными и исключительными не считались. Тем более что ещё со времён царской России русские жили, трудились и вплотную соприкасались со многими народами и их культурами. В советское время русские творцы совершенно сознательно, в том числе и для более глубокого развития национальных культур, занимались их развитием и продвижением в самые широкие народные аудитории.

По сути, таким национальным творцом стал и русский уроженец края голубых озёр — Латгалии, выходец из русской старообрядческой семьи, всю сознательную жизнь живший и творивший в Латвии, композитор Янис Иванов. Композитор, русский по духу, но глубочайшим образом постигший латышскую музыку, окончивший Латвийскую консерваторию по классу композиции у классика латышской музыки, одного из талантливейших учеников Н. Римского-Корсакова, профессора Язепа Витола и по классу симфонического дирижирования у выдающегося финского дирижёра Георга Шнефогта. Янису Иванову было суждено стать одним из самых выдающихся творцов Советской Латвии.

  Янису Иванову, 120-летие со дня рождения которого приходится на 9 октября текущего года, посчастливилось в латышском национальном искусстве пройти большой содержательный путь: от дирижёра симфонического оркестра, затем многолетнего художественного руководителя музыкального радиовещания, определявшего основные тенденции развития музыкальной культуры Советской Латвии, до крупнейшего композитора, председателя правления Союза композиторов Латвийской ССР (1950—1951), профессора Латвийской консерватории, депутата Верховного Совета СССР (1950—1958), члена Комитета по Ленинским и Государственным премиям СССР в области литературы, искусства и архитектуры при Совете Министров СССР, секретаря правления Союза композиторов СССР.

Народный артист СССР и Латвийской ССР, заслуженный деятель искусств Латвийской ССР, лауреат Сталинской премии второй степени и двух Государственных премий Латвийской ССР, кавалер ордена Ленина и двух орденов Трудового Красного Знамени, он в родной республике, да и во всём музыкальном сообществе Советского Союза пользовался большим авторитетом. Иванова в Советской Латвии справедливо считали крупнейшим творцом, о чём говорили и его коллеги-композиторы, и представители других сфер искусства, и республиканские руководители, ценившие в нём не только талант и профессиональное мастерство, но и личное стремление верой и правдой служить музыкальному искусству, создавать яркие музыкальные творения, воспитывать молодые творческие кадры.

«Если попытаться определить место композитора в латышской музыке, то прежде всего его хочется назвать заслуженным мастером симфонического жанра, — справедливо отмечал многолетний министр культуры Латвийской ССР Владимир Каупуж. — С именем Яниса Иванова связано появление в национальной культуре концепций серьёзного философского содержания. Способность масштабно мыслить, отражать в музыке высокие идеи человечности и патриотизма, затрагивать важнейшие проблемы, связанные с судьбами людей, с устремлениями народа, — вот те качества, которыми ценны произведения нашего маститого автора. Благодаря его творчеству жанр симфонии занял должное место в нашей национальной культуре.

Зрелый художник, Янис Иванов чуток к требованиям времени. Это ясно даже тогда, когда он обращается к темам, далёким от современности. Симфоническая поэма «Лачплесис». В её основе — старинная легенда о герое, вступившем в борьбу с чёрным рыцарем за свободу родной страны и погибшем вместе с противником в смертельной схватке. В интерпретации Яниса Иванова могучий образ Лачплесиса олицетворяет народного богатыря, побеждающего иноземных захватчиков. Автор словно предупреждает: так будет со всяким, кто посягнет на свободу родины.

Примечательно отношение композитора к своему труду. До той поры, пока не отшлифована наименьшая деталь сочинения, оно не увидит света, о ней не узнают даже самые близкие друзья».

Исключительное трудолюбие, верность жизненному призванию, искренняя любовь к музыке, удивительный талант, высочайшее мастерство, насущная потребность ими делиться с молодыми музыкантами отмечались в Иванове всеми, кому посчастливилось его знать лично, с ним работать. «Много лет я работаю с Янисом Ивановым, — к 60-летнему юбилею Иванова рассказывал о нём его коллега, председатель правления Союза композиторов Латвийской ССР Маргер Зариньш. — На моих глазах проходил его творческий путь — от юношеских сочинений до зрелых полотен. В то время как большинство молодых авторов начинало с хоровых песен, Иванов ещё в классе Я. Витола, у которого мы вместе учились (в конце 1920-х годов), написал сюиту «Латгальские озёра». Так, ещё в студенческие годы композитор заявил о себе как симфонист. Уже тогда чувствовалось, что это музыкант незаурядного дарования.

С первых шагов творчество его питали могучие корни русской традиции. От ученика Римского-Корсакова, старейшины латышской музыки Витола, молодой музыкант воспринял самый дух великой школы «Могучей кучки». Не отсюда ли то мощное эпическое начало, которое свойственно его симфониям, конечно, своеобразно претворённое?

Его музыка всегда национально конкретна: условно говоря, в ней всегда можно услышать светлую и прозрачную «ноту Латгалии» — родины Иванова. И особый колорит северных красок родной природы с её неброской красотой, характеров мужественных и сдержанных людей. Он почти никогда не объявляет программу своих сочинений, но в очень обобщённом виде она присутствует, рождая выпуклые конкретные ассоциации…

Как человек, Янис Андреевич сдержан, немногословен, он всегда относится с предельной ответственностью к своему труду, к своей жизни. Того же композитор требует от своих учеников. Жить и работать по большому счёту — вот его девиз».

Вообще же Иванов в истории советской музыки известен как крупнейший симфонист Латвийской ССР и один из виднейших представителей этого жанра на просторах всего СССР. Его творчество было проникнуто глубоким чувством и высоким гражданским пафосом. По сути, композитор принадлежал к числу тех советских художников, чья жизнь являлась беспрерывным творческим горением, неустанным поиском нового содержания и новых средств музыкальной выразительности. Его искусство благодаря своему гуманистическому содержанию являлось действительно интернациональным.

Колорит музыкального языка композитора, особенно на начальном этапе творчества, стал результатом своеобразного синтеза мелоса латгальских народных мелодий и некоторых принципов импрессионистской гармонии. С годами его почерк менялся, в последнем периоде, к примеру, определяющими чертами его сочинений стали лаконизм и графическая чёткость изложения. Но при этом важнейшей чертой на протяжении всего творческого пути Яниса Андреевича оставалась романтическая поэмность, обусловившая необычайное обаяние его искусства.

Принципиально важно отметить, что музыкальное мышление Иванова формировалось и совершенствовалось на протяжении десятилетий, вплотную соприкасаясь с сокровищами народного творчества, с выдающимися явлениями мировой музыкальной культуры и, в первую очередь, с традициями русской музыкальной классики, а также с огромными богатствами советского многонационального искусства. В результате он смог найти свой индивидуальный путь, оказавшийся чрезвычайно плодотворным. За более чем пятьдесят лет творческой деятельности Иванов создал двадцать одну симфонию, симфониетту, четыре симфонические поэмы, три инструментальных концерта, две поэмы для смешанного хора с оркестром, три струнных квартета, трио для скрипки, виолончели и фортепиано, две сонаты для фортепиано, два цикла фортепианных вариаций, цикл «Двадцать четыре эскиза» для фортепиано, пятнадцать вокализов для смешанного хора, сольные и хоровые песни и многие другие произведения в камерно-инструментальном и вокальном жанрах, а вместе с тем и музыку к кинофильмам. При этом многие его произведения неоднократно звучали в концертных залах Советского Союза и зарубежных стран. В родной же республике музыка Иванова звучала не только часто, но и целенаправленно, на её лучших образцах фактически формировались музыкальные вкусы, пристрастия и даже традиции Советской Латвии.

«Хочу в привычных мне симфонических формах рассказать о своём народе, о его мирном, творческом труде. И, быть может… найдётся место и для задушевного рассказа о себе», — писал когда-то композитор о своей Седьмой симфонии. Слова эти, без привязки к конкретному сочинению, можно тем не менее рассматривать как его творческое кредо.

Творчество ведущего латышского симфониста в основном было посвящено современности. По сути, его симфонические произведения несли с собой дыхание нового времени, мир новых идей и чувств, новые образы и конфликты, увы, неизбежные в жизнедеятельности общества. Им были свойственны гуманизм, прославление человека, его творческих сил, духовной красоты, позволяющих бороться со всеми стоящими на пути к счастью и свободе препятствиями.

Лучшие произведения Иванова от «Торжественной прелюдии» 1940 года, исполненной на торжественном концерте первых легальных массовых Октябрьских праздников в Советской Латвии, и Шестой («Латгальской») симфонии, художественно запечатлевшей путь борьбы латышского народа за освобождение, до драматической Одиннадцатой симфонии, повествующей о легендарном прошлом Родины; Тринадцатой «Symphonia humana», посвящённой 100-летию со дня рождения В.И. Ленина; наконец, до Двадцатой симфонии, впервые прозвучавшей на юбилейном концерте в честь 75-летия композитора в сентябре 1981 года, — свидетельствуют о глубинной идейно-художественной направленности творческих интересов латышского мастера, всегда стремившегося находиться на передовых рубежах современности и развивать славные традиции советской музыки.

Одним из важнейших аспектов творчества Иванова, по мнению известного латвийского музыковеда, доктора искусствоведения, заслуженного деятеля искусств Латвийской ССР Людвига Карклиньша, является «ассоциативная сила музыкальной образности, что имеет самую непосредственную связь с программностью музыкальных произведений композитора». Далее один из самых преданных и последовательных исследователей творчества композитора отмечал: «Восприятие круга образности таких симфонических картин как «Радуга», «Поднебесная гора», «Лачплесис», «Poema luttuoso» не требует особых усилий. Заголовки, поясняющие содержание симфоний «Атлантида», «Латгальская», «Sinfonia energica», «Symphonia ipsa», также подтверждают внутреннюю необходимость автора быть уверенным в общей направленности своего разговора со слушателем. Очевидно, последнее вытекает из мировосприятия художника, его творческой психологии. Но, по существу, почти вся симфоническая музыка Иванова является программной уже в своём замысле, хотя для слушателей это нередко остаётся неизвестным.

Программность в музыке Иванова во многом выражается через жанровость. В соответствии с эволюцией художественного мышления автора выразительность первичных жанров особенно характерна для ранних произведений, впрочем, как и для произведений первого послевоенного десятилетия. Напомним хотя бы танцевальные образы в финале «Латгальских картин», элегическую вальсовость побочной партии первой части Третьей симфонии, песенные и маршевые темы Шестой и Седьмой симфоний».

Программность произведений, был убеждён композитор, не должна при этом как-то довлеть над слушателем. «За истекшие годы мои симфонии благодаря отдельным моим высказываниям и суждениям авторитетных критиков получили довольно конкретное программное истолкование, — однажды скажет композитор. — Я против этого не возражаю. Только мне кажется всё-таки, что каждый человек воспринимает музыку по-своему, слышит в ней что-то своё. И поэтому главное в музыкальном произведении — не наличие или отсутствие программы, а сила его воздействия на человеческие чувства. «Сколько сердец, столько родов любви» — так, кажется, сказала толстовская Анна Каренина…»

На начальном этапе своего творческого пути Иванов выступал как продолжатель романтических традиций музыкального искусства. В 1931 году он написал Сонату для фортепиано (дипломная работа по классу сочинения Я. Витола) и несколько миниатюр — Мазурка, Вальс и Прелюдия cis-moll. В те первые годы профессиональной деятельности Иванов неоднократно обращался и к вокальной лирике, в том числе к обработкам латышских народных песен для голоса и фортепиано. Созданные им в 1930-е годы примерно три десятка песен, в том числе и обработки народных песен, в дальнейшем творчестве композитора продолжения не имели. Но они сыграли значительную роль в кристаллизации национального своеобразия его почерка. Частично Иванов их использовал в своих симфонических произведениях.

Первую свою симфонию, как бы объединившую признаки сонатной формы и симфонического цикла, Иванов написал в 1933 году. Её отличали открытая эмоциональность повествования, сильное влияние русского классического симфонизма, в частности раннего П. Чайковского, а также некоторые черты, напоминавшие немецкий романтизм.

Успех Первой симфонии воодушевил Иванова продолжить работу над Второй, вышедшей из-под его пера в 1937 году (впервые в концертном зале она прозвучала лишь в условиях советской действительности, в 1941 году). Обе они являли собой примеры лирического симфонизма.

Во второй половине 1930-х годов Иванов имел возможность реализовать и другие свои замыслы, которые прежде всего воплотились в Первой сюите, названной «Латгальские картины». Написанная в 1936 году, она отличалась яркой образностью, мелодическим богатством, тембральным разнообразием. Особой популярностью у слушателя пользовалась её вторая картина — «Голубые озёра», мелодика и образное содержание которой зиждутся на интонационности латышской народной музыки.

Третья же симфония, написанная Ивановым в 1938 году, свидетельствует о его возросшей зрелости. Это проявилось в силе музыкальной драматургии и в уровне синтеза традиций классического симфонизма и элементов фольклора. Заметными творениями тех лет также стали симфонические картины «Поднебесная гора», «Радуга», поэма «Разна», рассказывавшие о родном крае и выражавшие любовь Иванова к нему.

Большинство творений Иванова отличало чувство гражданственности, поскольку история страны, темы общественно-патриотического звучания неизменно привлекали его внимание. С установлением в Латвии советского строя Иванов в 1940 году написал «Торжественную прелюдию» для симфонического оркестра, ставшую своеобразным прологом к созданию Четвёртой симфонии — монументального сочинения, явившегося в форме суровой эпопеи своей эпохи.

Обратившись в Четвёртой симфонии («Атлантида»), являвшейся программной, к античному преданию об Атлантиде, композитор по существу размышлял о судьбах человечества. Гибель сказочной Атлантиды представала в этом сочинении, написанном в роковом 1941 году, как символ крушения старого мира, как своего рода предвидение исхода великой битвы.

Четвёртая симфония, художественный образ которой был заложен уже во вступлении «Гнев богов», повествовавшем о чём-то угрожающем и неизбежном, в своё время музыковедами называлась лучшим творением композитора среди симфонических. Масштабность концепции, сила и новизна музыкальной выразительности средств этого произведения по существу определили последующее становление латышского советского симфонизма.

Свою Пятую симфонию Иванов посвятил теме Великой Отечественной войны. И она фактически встала в один ряд лучших советских симфоний, отобразивших борьбу советского народа с фашизмом. В этом ряду навсегда останутся Седьмая и Восьмая симфонии Д. Шостаковича, Пятая — С. Прокофьева, Двадцать вторая и Двадцать четвёртая — Н. Мясковского, Вторая симфония «с колоколами» — А. Хачатуряна, а также Вторая симфония К. Данькевича, Симфония Э. Каппа, кантата-симфония «Украина моя» А. Штогаренко. И в каждой из них слушатель находил родственные по своему идейному значению образы и картины вражеского нашествия, жесточайшей борьбы, страданий и горя. Но в каждой из этих симфоний слышится и оптимистическая нота уверенности в победе. Разумеется, каждое из названных произведений представляет собой глубоко индивидуальную концепцию, раскрывающую авторский взгляд на события тех огненных лет. Вспомним в связи с этим высокую трагедийность музыки Шостаковича и светлую жизнеутверждающую основу сочинения Прокофьева, напряжённый драматизм и могучую эпичность произведения Хачатуряна, лирическую окраску симфоний Мясковского. Пятая же симфония Иванова ближе к знаменитой Ленинградской симфонии Шостаковича, где развитие идёт от трагических коллизий первой части цикла к героическому финалу.

Есть некоторое сходство и в самом типе интонационного развёртывания этих сочинений. Но у Иванова уровень контрастности был иной: вместо конфликта сопоставления — конфликт развития. А вот благодаря направленности драматургии финала, в котором преобладало активное утверждение образов победы, Пятая симфония Иванова перекликается с Двадцать второй симфонией Мясковского. К слову, с произведениями основоположника советского симфонизма перекликалась и Восьмая симфония Иванова. С Мясковским латышского композитора роднило стремление к широкой эпико-жанровой картинности финалов, но у Иванова при этом в финале присутствовало трагическое разрешение основной проблемы.

Работу над партитурой Пятой симфонии Иванов завершил осенью 1945 года. Тут же отметим, что это сочинение в том числе основывалось и на личных впечатлениях от пережитого им в годы оккупации. Оно убедительно говорило и о накопленном им к тому времени жизненном опыте, и о приобретении нового мировосприятия, и об углублении мышления — мышления советского художника.

Значительность Пятой симфонии подтверждается также тем существенным обстоятельством, что уже в ноябре 1945 года её горячо обсуждали в Союзе советских композиторов Латвии. Главная республиканская газета «Циня» («Борьба») тогда об этом событии сообщала: «Композитор остро ощущает ход борьбы. Он уже не только эстет, пассивный наблюдатель. Порывистость и суровость, но вместе с тем и напряжение всех физических сил характеризует новое произведение. В отношении стиля, формы автор также проявляет неустанные, смелые поиски. Много, кажется, дало ему общение с ведущими советскими композиторами».

Премьера Пятой симфонии Иванова состоялась в 1946 году в Москве и несколько позже в Риге, во время проведения первого пленума Союза советских композиторов Латвии. Её положительно тогда оценили А. Хачатурян, а также известный советский композитор, общественный деятель В. Белый и авторитетный советский музыковед С. Шлифштейн. По словам же самого Иванова, эта симфония «вобрала в себя всё горе и тяжесть переживаний в связи с немецкой оккупацией и отразила радость освобождения от немецкого гнёта».

Шестая («Латгальская») симфония, написанная композитором в 1949 году, не только продолжила, но и углубила рассказ о природе, людях и исторических судьбах родной Латгалии, начатый в «Латгальских картинах» и «Поднебесной горе». Правда, в отличие от упомянутых симфонических картин, Латгальская симфония решала не только и не столько вопросы отношения композитора к природе, сколько проблемы социального порядка, раскрывавшие путь освобождения от долголетнего рабства и исключительную роль в освободительной борьбе братской дружбы великого русского народа. Латгальская симфония таким образом стала эпосом современности, рассказывавшим о событиях текущего десятилетия. И рассказ этот Ивановым вёлся спокойно и размеренно, переживания прошлого чередовались в нём с картинами природы и народных праздников, продолжая тем самым традиции жанрового симфонизма русской музыки.

Уже первая часть Латгальской симфонии, полная печали и эпичности, позволила в своё время музыковедам сделать вывод, что Иванов достиг того уровня художественного мышления, когда следует говорить об оригинальности творческой личности, которая не повторяет формы, а, по выражению выдающегося композитора и музыкального деятеля Б. Асафьева, творит форму. За создание этой удивительной симфонии Иванов в 1950 году был удостоен Сталинской премии второй степени.

Созданная композитором в 1953 году Седьмая симфония во многом воспринимается как прямое продолжение Латгальской симфонии. Об этом говорят не только своеобразное дыхание мелодики, пронизанной народными элементами, но и общая направленность музыкальной образности, где наблюдалось постепенное углубление психологических переживаний. По сути, Иванов тогда создал произведение, в полной мере насыщенное эмоциями и мыслями, глубоко волнующими, а также яркими музыкальными образами.

Восьмая симфония, созданная композитором в 1956 году, фактически является ровесницей таких выдающихся творений 1950-х годов, как Седьмая симфония С. Прокофьева, Десятая и Одиннадцатая — Д. Шостаковича, а в национальной латышской музыке она сродни Первой симфонии («За мир») А. Скулте и Третьей — А. Гринупса. Следует сказать, что в это же время своими первыми симфониями о себе так же ярко заявили молодые тогда А. Эшпай, Р. Щедрин, С. Слонимский, Э. Оганесян, Г. Жубанова, впоследствии ставшие ведущими советскими композиторами.

Не прошло и года после первого исполнения Восьмой симфонии, когда по Московскому радио прозвучала следующая яркая партитура Иванова — симфоническая картина «Лачплесис», повествующая о легендарном герое народного эпоса. По преданию Лачплесис (буквально — разрывающий медведя) возглавил борьбу латышских племён с немецкими рыцарями в XII — XIII веках. В основу поэмы композитором было положено одноимённое стихотворение выдающегося латвийского советского поэта Я. Судрабкална. В целом же отличающаяся сочными красками партитура этой симфонической поэмы продолжила линию лирико-эпического жанрового симфонизма в творчестве композитора.

Девятую симфонию Иванов посвятил проблемам войны и мира. И в её концепции он нашёл место образам борьбы, трагедийной коллизии, мотивам преодоления. Финал же её композитор представлял состоянием глубокого раздумья. Такой итог подтверждает психологическую направленность замысла симфонии, тем не менее не имевшей определённой программы, но выполнявшей главное предназначение — многосторонне отразить современность.

Плодотворным периодом для Иванова стали 1960-е годы. На них приходятся его Десятая, Одиннадцатая, Двенадцатая, Тринадцатая симфонии. При этом значительностью идейно-художественного содержания отличаются Одиннадцатая и Тринадцатая («Symphonia humana» на слова З. Пурвса, идеи которой при исполнении конкретизировал чтец) симфонии, посвящённые революционному прошлому народа. В этом отношении они во многом перекликаются с Одиннадцатой и Двенадцатой симфониями Д. Шостаковича. В целом же эти творения были ярко программными, авторская концепция в них раскрывалась средствами драматически-конфликтного развития.

Более позднюю: Четырнадцатую симфонию («Sinfonia da camera») композитор посвятил современности, а вот Семнадцатую симфонию он наполнил нравственной проблематикой современности. В основном она была создана в духе приверженности идеалам добра и справедливости, неприятия зла и изображения борьбы с ним.

Двадцатую же симфонию, написанную Ивановым в 1981 году, следует рассматривать как повествование о внутренних противоречиях и одновременно о тяге личности к гармонии. «Это воспоминания, — признавался Янис Андреевич. — Если хочешь знать, кем ты являешься сегодня, ты должен вспомнить, кем ты был, каков твой путь».

Двадцать первую симфонию композитору в 1983 году помешала закончить смерть. Первые три части остались в клавире, и их инструментовку осуществил ученик Иванова Юрис Карлсонс. Премьера «лебединой песни» выдающегося латышского симфониста состоялась в мае 1984 года, на открытии IX съезда Союза композиторов Латвийской ССР. После в печати появилась такая оценка этого творения: «По существу, основное содержание симфонии трагическое, с лирической просветлённостью, с обострённой жанровостью в вальсе третьей части, даже с сверхчеловеческой силой откровения, драматической борьбой, душевным напряжением. Это музыка, овладение которой с первого знакомства невозможно. Её будут играть, изучать, всё глубже приближаясь к богатствам содержания».

Почти четыре десятилетия Иванов занимался преподавательской деятельностью. Педагогом Рижской государственной консерватории он стал осенью 1944 года — в первые дни после освобождения Риги от немецко-фашистских захватчиков. Став в 1955 году профессором по классу композиции, Янис Андреевич долгие годы совмещал педагогическую работу с должностью художественного руководителя оркестра Латвийского радио и лишь с 1961 года полностью посвятил себя подготовке новых композиторских кадров. Поэтому можно уверенно сказать, что едва ли не все композиторы и музыковеды Латвии, окончившие республиканскую консерваторию вплоть до начала 1980-х годов, были его учениками. Среди них назовём таких, как Р. Ермакс, Ю. Карлсонс, О. Гравитис, М. Эйнфелде, Э. Залитис, Р. Оре, Р. Паулс, Я. Пориетес. Фактически Иванов повлиял на несколько поколений латышских музыкантов, и в особенности на композиторов А. Гринупса, Г. Раманса, И. Далманиса и некоторых других ярких представителей латышской советской музыки.

Янис Иванов был человеком увлечённым, настойчивым, последовательным в реализации своих дел и начинаний. К своему призванию он относился не просто уважительно, а скорее трепетно. Музыка в его жизни играла огромную роль. Её даже слушать следовало по-особому. «Если слушаешь музыку в технической записи — пусть она звучит как можно тише, — отмечал композитор. — Это развивает чуткость восприятия. Перенапряжение от громкости притупляет слух, важные детали зачастую вовсе ускользают от внимания. Восприятие искусства требует особой концентрации воли. Только в таком случае оно может дать человеку и отдых, и пищу для души и ума…»

Янис Иванов был многогранным симфонистом, писавшим о природе, человеке и современности, в защиту мира, во имя гуманизма и во славу идеалов добра и справедливости. Его музыка глубока, в ней пища для раздумий, а также мысли художника и гражданина о пережитом… Потому она не теряет своей актуальности и несомненных художественных достоинств, в чём имеет возможность убедиться сегодняшний заинтересованный слушатель.

Фотобанк ТАСС.