Всегда разная

Фаина Раневская, чей 130-летний юбилей со дня рождения приходится на 27 августа, принадлежит к особой плеяде отечественных мастеров театральной сцены и кино. Их образы давно перешагнули рамки зрелищных видов искусства, которым они при земной жизни служили, и превратились в символы.

  Более сорока лет прошло с тех пор, как Фаина Георгиевна (имя при рождении — Фанни Гиршевна Фельдман) перешагнула порог вечности. «Королева эпизода» — так называли её вполне справедливо, но никак при этом не умаляя знаковую роль Раневской в искусстве. О ней сегодня помнят не только сограждане старшего поколения, народную артистку знают и люди молодые. По-прежнему у народа на слуху её имя. Актрису в народе любят за её потрясающий талант, остроумие, оригинальность и добрую причудливость, удивительное чувство юмора, острый, но не злой язык, жизнерадостность и оптимизм, верность призванию и дружбе, за множество оставленных после себя ролей, афористичных высказываний и ироничных анекдотов.

«Совсем молодой я осталась в России одна, без родственников, по двум причинам — не мыслила жизни без театра, а лучше русского театра в мире нет, — как-то сказала актрисе Ие Саввиной Раневская, вспомнив молодые годы, пришедшиеся на время революционных потрясений и перемен. — Но это не главное. Возможно ли оставить землю, где похоронен Пушкин и где каждое дуновение ветра наполнено страданием и талантом твоих предков! Это ощущение Родины — моя жизнь!»

Пушкина, коль речь зашла о светоче русской поэзии, актриса любила и боготворила всю жизнь. Известный советский актёр С. Юрский на сей счёт рассказывал: «Она говорила: «А знаете, вот к Пушкину у меня такое отношение, как будто мы можем ещё встретиться или встречались когда-то. Меня врач спрашивает: «Как вы спите?» Я говорю: «Я сплю с Пушкиным». Он был шокирован. А правда — я читаю допоздна и почти всегда Пушкина. Потом принимаю снотворное и опять читаю, потому что снотворное не действует. Тогда я опять принимаю снотворное и думаю о Пушкине. Если бы я его встретила, я сказала бы ему, какой он замечательный, как мы все помним его, как я живу им свою долгую жизнь…»

Большая советская актриса всегда жила земной содержательной жизнью. Она любила эту жизнь и любила людей. А вот любовь к актёрской профессии в ней проснулась столь рано, что не будет преувеличением, если мы, последовав за многими критиками, театроведами, киноведами, поклонниками отечественного театра и кино, скажем, что Раневская была прирождённой актрисой, личностью, буквально рождённой для сцены и киноэкрана. «Актрисой я себя почувствовала в пятилетнем возрасте, — призналась артистка в одном из интервью. — Умер маленький братик, я жалела его, день плакала. И всё-таки отодвинула занавеску на зеркале — посмотреть, какая я в слезах».

Став на творческий путь в молодые годы, Раневская со своей профессией настолько породнилась, что с годами они стали единым целым. Народная любимица, детище сцены, её ярчайшее воплощение, она с годами довольно спокойно стала относиться к своему положению в профессиональном актёрском сообществе и к всенародной славе, которая, кстати, разделялась и многими высшими руководителями Советского Союза.

По свидетельству советского сценариста и кинокритика А. Зоркого, долгие годы поддерживавшего с Фаиной Георгиевной дружеские отношения, высокую оценку её творчеству давал лично И.В. Сталин. Подводя однажды итоги одному из ночных кинопросмотров, вождь заметил: «Вот товарищ Жаров хороший актёр, приклеит усики, бакенбарды или нацепит бороду, и всё равно сразу видно, что это Жаров. А вот Раневская ничего не наклеивает, и всё равно всегда разная…» И об этой оценке актрисе по телефону сообщил, вернувшись из Кремля, сам С. Эйзенштейн: «Фаина! Фаина! Ты знаешь, что сказал о тебе Сталин?!.»

«Потрясённая, она спустилась во двор, — продолжил рассказ кинокритик Зоркий, — разбудила в котельной дворника-татарина и, разжившись бутылкой водки, отметила с ним звёздный час своей жизни».

Фаина Георгиевна, при том что играла на сцене дачного театра в Малаховке, а затем на сценах Керчи, Феодосии, Симферополя, Ростова-на-Дону, Смоленска, Архангельска, Сталинграда, Баку, Москвы, не любила слово «играть». Конечно, она играла — в том смысле, что не забывалась на сцене («а то забудешься — и парик с головы сорвёшь») и жила жизнью вымышленного лица, но при этом скрыться за это лицо ей не удавалось. И как бы блистательно она ни перевоплощалась, какой бы разной ни появлялась перед зрителями — достаточно вспомнить хотя бы спекулянтку из «Шторма» и Люси Купер из «Дальше — тишина», — становится очевидным, что за всеми её героинями всегда возвышалась она сама. Не потому ли, дабы завоевать публику, ей не нужны были главные роли — в кино, за исключением мадам Скороход в «Мечте», она их и не имела — ей достаточно было только появиться на сцене или в кадре, и результат достигался — зритель оказывался у неё в плену.

Актрисе неизменно удавалось создавать образы ярких героинь, при том что сами роли могли быть небольшими, а кому-то и вовсе представляться незначительными. Но чувство собственного достоинства, привлекавшее в её героинях, тем было сильно, что специально о себе не заявляло.

На вопрос известного советского прозаика и журналиста В. Ардаматского о роли в кино, которой она была более всего довольна, Раневская ответит: «Представьте себе, маленьким эпизодом в фильме «Александр Пархоменко» режиссёра Л. Лукова, где я играла крошечную роль тапёрши в кабаке, бывшей дамы общества. Полуголодная, претенциозная, жалкая, она пела жестокие романсы, аккомпанируя себе на пианино. Но роль была слишком мала, чтобы сказать всё, что я хотела сказать об этом отброшенном жизнью человеке…»

«Я слушал, смотрел на неё и вспоминал другие её работы: мачеха в фильме «Золушка», попадья в «Думе про казака Голоту», мамаша в «Свадьбе» по Чехову, — далее подытожит писатель. — Вспомнил её гениальную Маньку в спектакле «Шторм», блестящее исполнение чеховской инсценировки «Драма» — это было снято для телевидения. И, конечно, роль гадалки, сыгранную ею по просьбе Сергея Михалкова в «Фитиле». Она импровизировала на заданную тему, сочинила сама свою роль и гомерически смешно, с блеском сыграла её. Трудно представить, что такие различнейшие, контрастные роли создала одна и та же актриса!»

Да, все эти образы создала одна актриса, но столь яркая, что в советское время, пожалуй, трудно было найти человека, не знавшего о ней. Трудно было повстречать и того, кто не знал о Муле, хотя в фильме «Подкидыш» Т. Лукашевич её героиню звали Ляля. Она же произнесла давным-давно ушедшие в народ фразы: «Муля, не нервируй меня!», «Девочка, ты хочешь, чтобы тебе оторвали голову или ехать на дачу?»

Такой смешной Лялю и запомнили. Но только ли смешной? Помните, когда маленькая девочка потерялась, муж Ляли скажет: «Другую найдём, такую же». А Ляля отвечает: «Нет. Такую — не найдём». И столько боли было в тот момент в её глазах! В искусстве лицедейства, как известно, присутствуют моменты, когда комедия превращается в трагедию. Вот так, одной репликой, одним взглядом Раневская раскрыла и трудную судьбу, и большую душу своей, на первый взгляд чудаковатой героини. Потому-то и следует о ней говорить не только как о мастере комедии. Главное для неё в любом образе было раскрыть характер. А людские характеры, известное дело, разные.

Раневская по существу являлась одной из немногих советских актрис, которым на протяжении всего творческого пути удалось сохранить за собой право на индивидуальность. И в выборе ролей, и в их трактовке, в их представлении зрителю. Но, как справедливо подмечали критики, с такой ярко индивидуальной актрисой хлопот не меньше, чем радостей. Впрочем, у Раневской профессиональный подход был вполне ясным: плохих ролей она играть не хотела и не понимала, зачем их играют другие, а хороших… А хорошие, будь у неё такая возможность, Фаина Георгиевна готова была играть ежедневно.

Славу Раневской принесли роли комедийные, хотя, конечно, она в такой же степени являлась актрисой и драматической. И даже трагической. Правда, не в том понимании, какое в это определение когда-то вкладывалось классиками русского драматического театра. Но и само содержание терминов со временем меняется. Меняется на протяжении творческого пути и артист, вопрос же о его сценических способностях следует рассматривать в несколько иной плоскости, заключающейся в элементарном сопоставлении: способен или не способен. Раневская, скажем прямо, была способна представать в любых образах. Сила её артистического дарования позволяла ей на сцене творить, экспериментировать, создавать запоминающиеся персонажи, которые зритель мог в ней безошибочно угадывать и по прошествии многих лет после фактического представления ею героини на сцене или в кино.

Среди самых известных трагических героинь Раневской, бесспорно, выделяется Васса Железнова, с которой актриса повстречалась спустя два десятка лет после того дня, когда она впервые вышла на сцену. И за эти годы Фаина Георгиевна сумеет сыграть немало разных ролей: Шарлотту в «Вишнёвом саде», Ольгу и Наташу в «Трёх сёстрах», Глафиру Фирсовну в «Последней жертве», Настю в «На дне», леди Мильфорд в «Коварстве и любви», Машу в «Живом трупе», Дуньку в «Любови Яровой».

Встреча же с Вассой Железновой у актрисы состоялась в 1936 году, когда мхатовский режиссёр Е. Телешева приступила к репетициям выдающейся горьковской пьесы в ЦТКА. И по свидетельству очевидцев, Раневская тогда одновременно выступила в пяти качествах: прокурора, защитника, судьи, потерпевшего и подсудимого. Среди тех, кто подобным образом оценивал в то время её творчество, оказался и один из самых проницательных исследователей драматургии и театра Ю. Юзовский, узревший в том дебюте рождение нового, незаурядного таланта.

Васса принесла Раневской всеобщее признание. И всё тогда говорило за то, что Москва познакомилась с актрисой без амплуа, с художником широчайшего диапазона. А участие Раневской в «Славе» В. Гусева и «Гибели эскадры» А. Корнейчука это представление о ней лишь укрепило. Тогда же Фаина Георгиевна начала активно сотрудничать с кино. «Подкидыш», «Пышка», «Золушка», наконец «Мечта», в которой её Роза Скороход продолжила тему Вассы Железновой.

Поначалу с этим персонажем всё было ясно: мещанка, стяжательница, тиран в юбке. Но вот, не выдержав тягостной опеки матери, уходит из дома её сын. Роза кидается на поиски, задавая всем один и тот же вопрос: «Что, Лазаря у вас нет?» И разных, причём совсем невесёлых оттенков в этих словах предостаточно. Любовь, страх, крушение надежд, горечь и, как ни странно, всё равно надежда…

Бесспорно, эти героини совсем разные, и объединяет их только страсть к наживе. При сём Васса представляется умной, сильной, талантливой. И предчувствует она недоброе, и умирает вовремя. Роза же менее удачлива. На её долю выпадет тяжкое испытание: пережить своё время. Потому можно констатировать, что Васса — фигура трагическая, а Роза — трагикомическая.

Будучи предельно занятой в кино, актриса тем не менее подготовила для Московского театра драмы, вот уже многие десятилетия носящего имя Вл.В. Маяковского, роль Бёрди в пьесе Л. Хеллман «Лисички». Эту роль следует расценивать как новый поворот Раневской к старой теме. Фактически же она проявила тогда несвойственные ей нежность, хрупкость, деликатность. Но Бёрди, как и Васса, и Роза, — убедительное порождение времени и одновременно тяжёлая улика против него. И трагическое здесь Раневская вновь открывала с помощью контрастов: опьянев, Бёрди вдруг обретёт свободу и никого уже больше не станет бояться.

Со дня премьеры «Лисичек» пройдёт почти тридцать лет. И за эти годы Раневская не единожды поменяет свой театральный адрес в надежде наконец получить постоянную прописку. А где-то в середине 1960-х годов круг, по которому двигалась актриса, замкнётся, и она снова появится на сцене Театра имени Моссовета. И тут она предстанет в роли миссис Сэвидж, о странностях которой в ту пору ходило немало разговоров. Но то, что героиню пьесы Дж. Патрика сравнивали с Бёрди, вполне закономерно. У них в действительности много общего. И прежде всего любовь к людям. Причём не к обществу вообще (хотя и к нему), а к тем конкретным человеческим индивидуальностям, с которыми и актриса, и её современники, да и мы ныне сталкиваемся ежедневно.

А уж после появились её яркие Люси Купер в пьесе В. Дельмар «Дальше — тишина» и снова Глафира Фирсовна в «Последней жертве» А. Островского. Незабываемыми в её репертуаре также считали спекулянтку Марью в «Шторме» В. Билль-Белоцерковского и сожительницу Чудотворца Прасковью в «Изгнании блудного беса» А. Толстого. Представляя эти персонажи, актриса находилась на грани эксцентрики, но никогда не переступала её, поскольку органичность для Раневской являлась не ширмой и не самоцелью. С юных лет наблюдая за мастерами реалистического театра, она, по всей видимости, не представляла в то отчасти менее хлопотное для неё время, что и ей с годами выпадет честь представлять на сцене правду, порой горькую, но объективную. А в преклонных летах народная артистка СССР и РСФСР, лауреат трёх Сталинских премий, кавалер орденов Ленина, «Знак Почёта», двух орденов Трудового Красного Знамени и сама станет ассоциироваться с правдой. Жизненной и актёрской правдой, которой она с удовольствием ненавязчиво учила своих молодых коллег-актёров, а вместе с ними и всех тех, кто готов был слушать эту бесподобную мастерицу устного рассказа, всегда переполненного сценами из жизни.

Способность к импровизации, умение находить меткие, смешные слова и фразы приносили актрисе много радости, но часто и огорчения. И почти всегда её можно было упросить что-нибудь показать и рассказать. А зачастую и просить не надо было, а только следовало слушать или принимать участие в её импровизированных представлениях, на которые она была большая мастерица. Правда, чести такой удостаивались лишь те, кто умел это делать, — дилетантов актриса не жаловала.

В фильме «Человек в футляре» И. Анненского её инспекторша долбила и долбила одну музыкальную фразу: «Почему я не сокол? Почему я не летаю?» Долбила так серьёзно и так серьёзно спрашивала, почему не летает, что удержаться от смеха трудно. Дама эта ею была подана иронично, как и та, что в фильме «Александр Пархоменко» Л. Лукова сидела за роялем с дымящейся папиросой в зубах. При этом большого, «оперного» голоса у Раневской не было. Да и не его богатством она покоряла публику, а безупречной музыкальностью и тем, что пение продолжало роль и являло характер.

А сколько юмора и одновременно грусти в её нелепой героине Маргарите Львовне из фильма «Весна»

Г. Александрова, снятого в 1947 году. Но ей было мало лишь публику смешить, поскольку она из тех творцов-артистов, которые достигают самой что ни на есть вершины искусства, ибо умеют тонко и органично соединять смех и слёзы. Только она так полно владела тайнами трагического и комического в каком-то филигранном их сочетании. Так, в самом простеньком сюжете, повествовавшем о мытарствах директора цирка, она настолько правдоподобно страдала от людской беспечности, что зал буквально замирал, погружаясь в немыслимые глубины одиночества и беспомощности старого и никому не нужного человека. Но тут же, через считанные секунды, она давала залу возможность самозабвенно хохотать над её шуткой, а потом опять замирать, при этом других героев зритель уже переставал замечать и воспринимать, так как становился «намертво» привязанным к малейшему её жесту, мимике, слову…

Играя в спектакле «Правда — хорошо, а счастье лучше» по А. Островскому нянюшку, она молодо и озорно выводила песню «Корсетка моя, голубая строчка…», которая вместе со старинным романсом «Наглядитесь на меня, очи ясные» была записана на пленку. Эту песню артистка пела специально для певицы Е. Камбуровой. И пела она её для неё, как рассказывала известный советский и российский театральный критик, театровед Н. Лордкипанидзе, «потому, что услышала по радио, как та читает «Нунчу», и с ней познакомилась».

«Именно читает, — продолжила далее Нателла Георгиевна, — мы не ошиблись, было такое, а что Камбурова певица, выяснилось позже. Теперь, наверное, ясно, как появилась магнитофонная запись: Раневская учила, занималась, как когда-то с ней занимались — терпеливо и с удовольствием.

Но вот ещё чего нельзя было не заметить: что удовольствие вызывало и пение как таковое. Артист — всегда артист, и подмостки, пусть домашние, — всегда подмостки, и слушатель, даже один, даже ученик — зритель и предполагает полную отдачу. «Корсетка…» каждый раз пелась по-разному, и от раза к разу задор возрастал, а кончилось всё залихватски. И как здорово было это слушать!»

О Раневской говорили и говорят как о «королеве эпизода». По существу сей факт следует рассматривать как феномен эпизодической роли, но способный при этом зрителя приводить в восторг, ошеломлять, радовать. Посему-то её эпизодические роли, и особенно в кино, в нашем отечественном искусстве воспринимаются в качестве явления, удивительной актёрской оригинальности, находчивости, экспромта, способности парой фраз произвести неизгладимое впечатление на долгие годы вперёд.

К счастью, в театре — Московском академическом театре имени Моссовета — актриса играла главные роли. И играла, безусловно, великолепно. «Странная миссис Сэвидж» — сколько доброты вложила Раневская в эту свою работу! А те, кто смотрел спектакль «Дальше — тишина», не стыдились слёз, переживая вместе с героями — на протяжении десятилетий влюблёнными друг в друга мужчиной и женщиной — все их семейные горести. Недаром и критики, и зрители были единодушны во мнении, что Раневская в этом спектакле вместе с Ростиславом Пляттом облагораживали и возвышали зрительские сердца.

Последним образом, реализованным актрисой в 1980 году на сцене Театра имени Моссовета, стала Филицата из пьесы А. Островского «Правда — хорошо, а счастье лучше», олицетворявшая собой старость.

Филицата Раневской словно бы стеснялась того, что ещё живёт. И тут уместно напомнить о том, что в нашей жизни есть такие сложные душевные состояния, которые совершенно не передаются словами. Актриса же являлась первоклассным мастером в их постижении.

Потому-то многие зрители и на этом, и на других её спектаклях не стеснялись плакать. Плакали же они не оттого, что были слабыми и слишком сентиментальными. Нет, в таких случаях зрители переживали несколько иные чувства. Похоже, что они не могли уже не сопереживать одиночеству (с которым по жизни, так уж сложилось, приходилось бороться и Раневской), неустроенности и какой-то заброшенности её героини, негласно вопрошавшей: а что, собственно, сделали вы, каждый из вас, чтобы помочь одиноким старым людям? Чтобы скрасить их одиночество?

Актриса не кривила душой, многое в жизни испытав, пережив трудные годы Октябрьской революции и Гражданской войны, эвакуации во время Великой Отечественной войны, она прекрасно знала цену помощи и внимания окружающих людей. Посему всё, о чём она рассказывала со сцены, — отнюдь не авторский литературный текст (хотя в основном она его, конечно, придерживалась), а её переживания, мысли, её мироощущение.

Когда же Фаина Георгиевна заканчивала в этом спектакле последнюю сцену и уходила, у зрителей оставалось пронзительное и даже трагичное ощущение, что не со сцены она уходит, а из жизни…

Раневская всегда получала много писем. И старалась отвечать на них, иногда она для этого пользовалась телефоном. «Дорогая Фаина Георгиевна! Прежде всего сердечно благодарю Вас за открытку, где Вы ответили на мой вопрос о писательнице Жорж Санд. Теперь знаю, что это женщина». Можно, конечно, умиляться этому признанию незнакомого гражданина из Нижнего Тагила, тем не менее состоявшему с Раневской в переписке. Удивительно другое — актриса считала необходимым своим корреспондентам отвечать, пускай даже на странные признания и суждения, а вместе с тем и на нелепые вопросы. К слову, этот настойчивый и любознательный уралец, приехав в Москву в 1980 году, «благодаря любезности Фаины Георгиевны» смог побывать на её спектаклях.

По нынешним временам такой разворот событий представить трудно, для советского же времени в нём в общем-то нет ничего удивительного, поскольку большинство народных артистов СССР и союзных республик очень старались от народа никак не отделяться, а искренне ему служить. Потому-то и практиковали они встречи со зрителями и слушателями, и выступали в трудовых коллективах, в заводских цехах, на колхозных станах, в армейских частях, на стадионах и практически в любых аудиториях. И письма от сограждан, частенько писавших своим любимцам, обязательно читали. А кому-то отвечали, в чём-то помогали, приглашали на свои концерты. Раневская в этом отношении, как артистка воистину народная, тем паче в силу свойственной ей доброжелательности, общительности, весёлости, эмоциональности, может быть, была в числе передовиков в общении с незнакомыми людьми, поклонниками её творчества, которых она всегда старалась по возможности радовать.

Актриса являлась человеком предельно открытым, любившим юмор (исключавший обиходное ханжество), но при этом в собеседнике она ценила откровенность, не терпела фальши и остро отзывалась о банальностях, которые ей претили. При этом актриса запросто могла испытывать собеседника острой игрой ума, лукавой импровизацией, допускавшей употребление незлобивых и негрубых словечек, для дамского лексикона несвойственных. Как полагали современники Раневской, неплохо её лично знавшие, что это было одним из средств преодоления природной застенчивости. Потому и могла она отвечать исключительно оригинально. Так, например, однажды одному из своих знакомых на самый элементарный вопрос о том, как себя чувствует, Раневская ответила: «Зима, а я ненавижу зиму, как Гитлера. Зима — это мой саван. Вы интересуетесь, что говорят врачи? Но хороших врачей нет. Они спрашивают, на что я жалуюсь. У меня воспаление наджопного нерва. Но жалуюсь я на директора театра. Он тридцать лет не даёт мне ролей». А надоевшему своими расспросами собеседнику она могла решительно объявить в телефонную трубку: «Не могу больше с вами говорить, звоню из автомата…», и тот, потрясённый, опускал трубку: неужели ему померещилось, ведь он сам набирал её номер?

А однажды актриса, бывшая уже в довольно почтенном возрасте, одному из своих поклонников, дождавшемуся её после спектакля, попросившему тут же подписать программку и заодно спросившему, сколько ей лет, ответила: «В субботу — сто пятнадцать». «А-а-а, — застонал он. — И в такие годы так играть!» «Вот и шути с этой публикой!» — прокомментировала потом она эту забавную историю.

Как-то по просьбе редакции «Комсомольской правды» актриса рассуждала, скажем так, на гуманитарные темы. «Высоко ценю в человеке образованность, — заявит Фаина Георгиевна, — если он мыслит, как великий физик Эйнштейн, заметивший однажды, что стремление только к личному благополучию достойно свиньи». А на просьбу назвать пять любимых книг, Раневская сказала: «Назвать пять любимых книг не могу, поскольку их у меня сотня. Но мой бог — Пушкин». Так как интервью в газете готовилось к Дню знаний, то выпускающая бригада засомневалась, не слишком ли грубо давать в номер к празднику слово «свинья»? И снова позвонили Раневской, высказали ей своё сомнение, на которое она язвительно заметила: «А вот Иван Андреевич Крылов не стеснялся этого слова. И может быть, только благодаря этому человечество избавилось кое от каких пороков. Но не совсем. Вот и я вижу конкретное явление за ним сейчас. Может быть, и вам не надо стесняться?..» Редакция не постеснялась.

Фаина Раневская не стеснялась говорить правду, шутить, рассуждать и рассказывать вроде бы весёлые, но на самом деле достаточно глубокие истории. Во всём этом она продолжала творить. Творила актриса и тогда, когда готовила свои воспоминания. Творила Фаина Раневская всегда, до самых последних своих дней. И творчество её, что самое главное, продолжает оставаться с нами.

Фотобанк ТАСС.