Но разведка доложила…
Вот уже на протяжении более чем 40 лет разносортные любители «разоблачения предателей» в советской военной разведке в едином строю с порицателями И.В. Сталина с упорством, достойным лучшего применения, занимаются дискредитацией Победы советского народа над сильнейшим врагом в истории человечества и памяти жертв трагедии, начавшейся 22 июня 1941 года. Перед антисоветской пропагандой стоит задача создания образа Сталина как лидера ограниченного, деспотичного, неспособного к руководству, политически близорукого даже в тех случаях, когда ему предоставили всю полноту разведывательной информации. Это и предопределило появление мифа о «доверчивости» Сталина перед нападением гитлеровцев.
Мы же попробуем беспристрастно и, по возможности, релевантно оценить работу советской разведки в преддверии нападения Германии на СССР, очистив данный исторический период от мифов и инсинуаций. Здесь следует взять в расчёт, с одной стороны, строгие меры, которые приняли гитлеровцы для обеспечения скрытности подготовки операции «Барбаросса», а с другой — реально оценить возможности советской резидентуры.
Миф о всесильности советской разведки в значительной степени был раздут самим Западом во внутренних пропагандистских целях, но позднее он был охотно подхвачен адептами перестройки. Цели при этом у антисоветчиков были разнообразные. Например, Советский Союз обвиняют в том, что он не сам конструировал новую военную технику до и после войны, в том числе атомное оружие, а использовал добытые разведкой разработки западных стран, особенно Германии и США. Это делается для дискредитации советских учёных, конструкторов, инженеров, рабочих, руководителей партии и государства, якобы не способных создать что-либо своё.
Ещё один миф заключается в том, что советская разведка якобы загодя точно знала дату начала Великой Отечественной войны, но Сталин ей «не поверил».
Сегодня достоверно выяснено, что дата нападения Германии стала известна советским спецслужбам всего за несколько дней до его начала, однако они не успели в соответствующей форме сообщить об этом руководству страны. Об этом, в частности, написал в своей статье, опубликованной 22 июня 2021 года в журнале «Национальная оборона», директор Службы внешней разведки России С.Е. Нарышкин.
Из приуроченной к 80-летию со дня начала Великой Отечественной войны статьи Нарышкина следует, что 17 июня 1941 года нарком госбезопасности СССР Всеволод Меркулов и начальник внешней разведки НКГБ Павел Фитин доложили Сталину о полученных данных от берлинского резидента под псевдонимом «Старшина». В них сообщалось, что Германия завершила все приготовления к войне и готова в ближайшие дни её начать.
Однако ввиду неоднократно поступавших ранее и в дальнейшем не подтвердившихся сообщений о грядущем нападении Германии на СССР Сталин скептически отнёсся к сообщению из одного источника и дал указания проверить его на подлинность, проанализировав данные от других агентов разведки. Но доложить об этом Сталину ввиду внутриведомственных бюрократических проволочек уже не успели.
Над документом под названием «Календарь сообщений «Корсиканца» и «Старшины» работала сотрудница разведки Зоя Рыбкина, которая после войны стала известной детской писательницей Зоей Воскресенской. Агентурный псевдоним «Старшина» носил немецкий антифашист, обер-лейтенант люфтваффе Харро Шульце-Бойзен; «Корсиканцем» именовали другого агента разведки, работавшего в рейхсминистерстве экономики Германии, Арвида Харнака.
Специального информационно-аналитического подразделения, занимающегося анализом, проверкой и оценкой полученных данных, в то время в советской разведке не было. Как отмечает в своей статье С.Е. Нарышкин, «Сталин до войны с Германией не требовал от разведки осмысления добываемых сведений, каких-либо выводов и прогнозов. Возможно, потому, что глава государства опасался: в ходе такой фильтрации могло быть упущено что-то важное. Советский лидер был не одинок в таком подходе к разведывательной информации — британский премьер Черчилль тоже требовал себе исходные сведения, а не результат их обработки».
Чтобы понять, откуда возник скепсис И.В. Сталина в отношении поступившей в его распоряжение развединформации, следует обратиться к событиям мая 1941-го. В начале месяца Сталин написал А. Гитлеру личное послание, в котором задал вопрос о причинах концентрации у советских границ крупных группировок немецких войск. Он заметил фюреру, что «создаётся впечатление о его намерении воевать против СССР».
14 мая Гитлер прислал ответ, в котором называл 15—20 июня датами отвода своих войск с территорий, прилегавших к границам СССР. Причина их концентрации объяснялась так: «Чтобы организовать войска вдали от английских глаз и в связи с недавними операциями на Балканах, значительное число моих войск, около 80 дивизий, расположены у границ Советского Союза».
Как отмечает в своём аналитическом материале публицист А. Стаценко, «за четыре дня до этого, 10 мая 1941 года, заместитель Гитлера по партии Рудольф Гесс угнал самолёт, на котором перелетел Ла-Манш, и выбросился с парашютом над территорией Великобритании. Британским властям он заявил, что прибыл с мирными предложениями. Берлин призывал Лондон рассмотреть возможность заключения мира… и даже союза против СССР».
Разумеется, в СССР были осведомлены о полёте Р. Гесса: об этом сообщил работавший уже к тому времени на советскую разведку высокопоставленный сотрудник МИ-6 Ким Филби. В то же время оставалось непонятным, какие именно предложения привёз британской элите второй человек в НСДАП и на что британцы согласились.
Не следует считать, что Советский Союз пренебрежительно относился к информации о надвигающейся опасности. Наиболее ярко об этом свидетельствует директива Генштаба Красной Армии от 13 мая 1941 года. Согласно ей, под видом больших учебных сборов из восточных военных округов на линию старой западной границы началась переброска сразу четырёх армий: 16-й, 19-й, 21-й и 22-й — всего около 30 дивизий. Планировалось, что их сосредоточение закончится к 3 июля.
Также стоит отметить и такой шаг Советского правительства, который возымел эффект в среднесрочной перспективе, то есть уже после нападения Германии на СССР: в мае — начале июня 1941 года на учебные сборы из запаса призвали около 800 тыс. человек; они пополнили войска приграничных западных военных округов.
Кроме того, 14 мая 1941 года нарком обороны С.К Тимошенко подписал приказ о досрочном выпуске курсантов военных училищ и слушателей военных академий. Ряд училищ передислоцировали с приграничных территорий на восток. Повторимся: обученные резервы внесли существенный вклад в замедление темпов немецкого наступления уже в августе — сентябре 1941 года, сорвав сроки германского блицкрига.
Впрочем, не следует забывать и об активности немецкой разведки и особенно контрразведки. 12 июня в Германии была разыграна инсценировка с главной газетой «Фёлькишер Беобахтер», где вышла статья министра пропаганды рейха Й. Геббельса «Крит как пример». В ней был описан захват крупнейшего греческого острова Крит с 20 по 31 мая воздушным и морским десантами. Это был прозрачный намёк на повторение сценария уже в отношении Великобритании. По личному распоряжению Гитлера выпуск газеты конфисковали, но якобы по недосмотру иностранные посольства и журналисты газету получили, что практически гарантировало попадание данного материала в поле зрения советской разведки.
Нехитрая операция была малой частью огромной дезинформационной кампании по введению Москвы в заблуждение об агрессивных намерениях Берлина и о точной дате нападения. Все, кто критиковал Сталина за его игнорирование предупреждений о 22 июня, упускают из виду: эти предупреждения тонули в массе других сообщений — с другими датами или с диаметрально противоположной информацией.
К примеру, советский разведчик Рихард Зорге в марте 1941 года говорил о том, что нападение случится после победы Германии над Англией, хотя подготовка к плану «Барбаросса» уже шла полным ходом. В мае Зорге сообщил о конце месяца, но с существенной оговоркой: «В этом году опасность может и миновать». Когда и эта дата не подтвердилась, была названа середина июня с последующим уточнением — 15 июня.
Двойной агент в Берлине (к слову, в Москве не знали, что он двойной) Орестес Берлингс по указке немецких кураторов уверял, что нападения в 1941-м не будет. Возможно, именно донесение данного агента повлияло на решение о публикации сообщения ТАСС от 14 июня, в котором прямым текстом заявлялось о невозможности военного конфликта между СССР и Германией в 1941 году.
Анализируя сообщение ТАСС, следует исходить из понимания, что оно преследовало одновременно несколько принципиальных задач. Во-первых, после его обнародования Гитлер, если он действительно хотел мира, должен был выступить с поддержкой советского заявления и с подтверждением своих миролюбивых намерений. Однако этого не последовало, что опосредованно свидетельствовало: Германия действительно готовится к войне.
Во-вторых, не следует сбрасывать со счетов и тот факт, что в реалиях 1941-го СССР вполне обоснованно опасался столкнуться с агрессией союза крупнейших капиталистических государств, к каковым в равной степени относились как нацистская Германия, так и Великобритания и США. Здесь снова уместно вспомнить о перелёте Р. Гесса через Ла-Манш и неочевидных для советской разведки результатах его переговоров с высшим руководством страны. Таким образом, сообщение ТАСС от 14 июня 1941 года демонстрировало не только миролюбивую политику СССР в отношении Германии, но и оставляло окно возможностей для заключения антигитлеровского союза, который впоследствии и сложился.
Возвращаясь к реалиям советской военной и разведывательной аналитики, отметим, что в конце апреля — начале мая 1941 года Главное разведывательное управление РККА (ГРУ) зафиксировало перегруппировку германских войск, но двояко оценивало её направленность: и как подготовку к нападению, и как организацию сдерживающих действий на тот случай, если СССР вмешается в войну на стороне Англии. Начальник ГРУ Филипп Голиков доложил И.В. Сталину, что на западном фронте, против Великобритании, немцы сосредоточили от 122 до 126 дивизий, на границе с СССР — от 120 до 122. То есть практически поровну, на западе дивизий было даже немногим больше. Исходя из этого, был сделан ошибочный вывод, что само по себе выдвижение германских войск к советским границам ещё не свидетельствует о возможном нападении.
Как отмечалось выше, о начале войны уже точно было известно 17 июня 1941 года. Но отправлять директиву в войска на границе было уже поздно: они в любом случае не могли мгновенно увеличить свою численность в 2—3 раза. Каждая из дивизий РККА занимала вдоль границы участок протяжённостью около 30 км. Это было тактически крайне проигрышно против ударных группировок немцев, в которых в среднем пехотная дивизия наступала в полосе 6—8 км. Показателен пример советской 125-й дивизии в Прибалтике, которая перестала существовать менее чем за сутки, оказавшись под сосредоточенным ударом. В большинстве же случаев на границе были отдельные батальоны в укрепрайонах, некоторые объекты которых ещё находились в стадии строительства либо реконструкции.
Итак, советская разведка не обладала убедительной информацией о дате начала войны вплоть до середины июня. О начале войны именно 22 июня сообщили за неделю до этой даты, что было катастрофически поздно. Чтобы успеть стянуть войска с Кавказа, с Дальнего востока, из Забайкалья, Орла и других военных округов, требовалось знать о дате начала войны примерно в начале мая, но тогда разведка попросту не сумела вскрыть планов противника.
Действительно серьёзные аналитические материалы, в частности записка военного атташе в Берлине В.И. Тупикова, просто терялись в общей массе информации. При этом и Тупиков в апреле 1941 года не называл точной даты вторжения, он написал: «Сроки начала столкновения, возможно, более короткие и, безусловно, в пределах текущего года».
Стоит подчеркнуть ещё один важный аспект, зачастую остающийся вынесенным «за скобки» при анализе решений советского руководства в отношении военных приготовлений Германии у границ Советского Союза. Дело в том, что Берлин всем будущим жертвам своей агрессии накануне нападения выставлял некие условия, предъявлял ультиматумы или же реализовывал практику запугивания.
Так было и с Австрией, павшей первой жертвой германской экспансии, и с Чехословакией, принесённой своими западными союзниками в жертву своей с треском провалившейся политике умиротворения нацистской Германии в ходе позорной Мюнхенской конференции осенью 1938 года. Оккупация Богемии и Моравии 15 марта 1939 года стала следствием германской политики устрашения, что обусловило бескровный захват этих территорий.
В отношении Польши велась довольно продолжительная квазидипломатическая игра, суть которой сводилась всё к той же практике устрашения и угроз. Молниеносная оккупация Дании была объяснена необходимостью установления германского протектората в Северной Европе, как и в случае с Норвегией. Реализация операции «Гельб» (плана по нанесению военного поражения Франции с последующей её оккупацией) была начата после того, как дипломатические инициативы Германии о заключении мира с Великобританией и Францией были отклонены последними. Цинизм ситуации усугублялся нарушением нейтралитета Бельгии, Голландии и Люксембурга, оккупированных вермахтом в ходе французской кампании.
Разгром и оккупация Югославии в апреле 1941 года стали следствием свержения в этой стране 27 марта прогерманского правительства и аннулирования заключённого накануне протокола о присоединении страны к державам Оси. Разве что греческая кампания, стартовавшая синхронно с вторжением в Югославию, носила характер военной помощи неудачливому итальянскому союзнику рейха…
В случае же с СССР вплоть до нападения никаких претензий или политических требований ни по дипломатическим, ни по каким-либо альтернативным каналам Германией не предъявлялось ни в устной, ни в письменной форме. Полагаем, данный аспект также вносил дополнительную неопределённость в процессе принятия внешнеполитических решений со стороны советского руководства.
Имел ли И.В. Сталин основания для принятия мер к тому, чтобы директива наркомата обороны, подписанная С.К. Тимошенко и Г.К. Жуковым 21 июня 1941 года, вышла хотя бы 15 июня, а лучше — в начале месяца? Технически — да, но политически — едва ли. Ведь, как мы убедились выше, советская разведка так и не смогла предоставить сколь-либо убедительных и неопровержимых фактов подготовки Германии к нападению на СССР. Именно неопровержимых, а не косвенных или не подлежащих оперативной проверке.
В этом контексте следует вновь упомянуть оперативные возможности советской резидентуры в Германии. Например, Харро Шульце Бойзен, являвшийся одним из ключевых информаторов советской разведки в люфтваффе, имел скромное звание обер-лейтенанта, а это значит, что горизонт его оперативных возможностей был крайне ограничен, и вся информация, предоставляемая данным, безусловно, исключительно ценным источником, нуждалась в дополнительной проверке и вторичной интерпретации. Кроме того, Сталин не мог не учитывать сравнительно недавний исторический опыт, который наглядно свидетельствовал, что мобилизация, объявленная Николаем II, стала поводом для объявления Германией войны России, застигнув её на начальном этапе мобилизационных мероприятий и военного развёртывания.
Так или иначе, а поздним вечером 21 июня 1941 года наркомом обороны С.К. Тимошенко и начальником Генерального штаба генералом армии Г.К. Жуковым была подписана Директива №1 наркомата обороны СССР о приведении войск в полную боевую готовность. В документе говорилось о возможности внезапного нападения немцев на фронтах Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов в период с 22 по 23 июня 1941 года.
Директива предписывала в течение ночи на 22 июня 1941 года скрытно занять огневые точки укреплённых районов на государственной границе. Перед рассветом 22 июня 1941 года следовало рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, и тщательно её замаскировать. Все части следовало привести в боевую готовность, войска держать рассредоточенно и замаскированно. Противовоздушная оборона приводилась в боевую готовность без дополнительного подъёма приписного состава. Нужно было также готовить все мероприятия по затемнению городов и объектов.
Примечательно, что та же директива предписывала «никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить», что свидетельствует о сугубо оборонительном характере принятых мер и должно было исключить их превратное толкование германской стороной в случае, если бы и дата 22 июня оказалась несостоятельной, как десятки других дат, сообщённых различными источниками ранее.
Документ был передан в западные военные округа в 00:30 22 июня 1941 года, но, увы, дошёл далеко не до всех частей и соединений в связи с резко изменившейся военной обстановкой.
В заключение в контексте ещё одного мифа — о «спрятавшемся» после 22 июня Сталине — стоит остановиться на решениях советского лидера, которые были приняты уже в первые три дня войны и во многом определили её дальнейший ход и, главное, исход. В середине дня 22 июня, когда на протяжённости всей советской границы шли тяжёлые бои, но реальная обстановка и масштабы происходящего ещё были недостаточно ясны, Сталин принял решение о призыве на военную службу сразу 14 возрастов военнообязанных. Это дало гораздо большее число призывников, чем по довоенным мобилизационным планам, которые предполагали более «мягкое» вступление нашей страны в войну и не учитывали внезапного нападения врага.
Дело в том, что уже из первых сводок Генштаба можно было понять: Германия осуществляет нападение значительными силами, поэтому новый мобилизационный план, утверждённый 22 июня 1941 года, поднял «планку» призыва более чем на четверть. Телеграммы с директивами о начале мобилизации ушли на места во второй половине дня 22 июня. Фактическое формирование новых «сверхплановых» дивизий началось уже 25 июня 1941 года. Некоторые из этих дивизий сыграют важнейшую роль в защите Москвы осенью — зимой 1941 года.
23 июня Сталин постоянно совещался с военачальниками, пытаясь разобраться в быстро меняющейся обстановке, а 24 июня он собрал у себя руководителей танковой промышленности В.А. Малышева, Н.С. Казакова и И.М. Зальцмана, с которыми обсуждались вопросы увеличения объёмов выпуска новых танков Т-34 и КВ.
Несмотря на трудное начало, решения, которые обеспечили Победу СССР в Великой Отечественной войне, принимались уже в первые её часы и дни.