Концессия как приватизация по-новому

Когда сегодня в новостях мелькает слово «концессия», обывателю обычно объясняют: это приходят частные инвесторы, чтобы вложить деньги в обветшавшие трубы, школы или дороги, дать городу новую жизнь, а себе забрать лишь скромную прибыль. Звучит почти благородно, особенно если сравнить с «лихими 90-ми», когда заводы и нефтяные скважины уходили за бесценок. Но если присмотреться к тому, что на самом деле происходит под флагом концессионных соглашений в нынешней России, картина открывается противоположная.

  Механизм, который должен был стать инструментом развития, превратился в способ скрытой приватизации, перекладывания долгов на бюджет и беззастенчивого выкачивания ренты из того, что создавалось трудом нескольких поколений.

Владимир Ленин, вводя концессии в начале двадцатых годов прошлого века, называл их «вынужденным злом» и сравнивал с Брестским миром. Это было болезненное, но строго дозированное отступление. Советская власть сохраняла за собой право собственности на землю и недра, жёстко контролировала каждый шаг капиталиста, видела в нём временного арендатора, которого можно использовать для получения технологий и оборудования, а затем, когда силы восстановятся, выдворить без сожаления. Ленин не питал иллюзий насчёт природы капитала, он говорил о «хищнической сущности» и требовал, чтобы концессионный договор был выгоден рабоче-крестьянскому государству. Сегодня же концессия преподносится как чуть ли не единственный способ спасти инфраструктуру, при этом о контроле государства говорят всё реже, а о выгоде для граждан и вовсе стараются не вспоминать.

Цифры Счётной палаты Российской Федерации обнажают суть этого явления. Более шестидесяти процентов концессионных соглашений практически не содержат инвестиционной составляющей. Объём вложений в них не превышает десяти миллионов рублей. Для масштабов страны, где каждый километр теплотрассы требует миллиардных вливаний, такие суммы выглядят насмешкой. Формально закон соблюдён, концессионер что-то вложил, но по факту этот механизм превратился в завуалированную аренду. Частная структура получает в управление объекты, построенные за государственный счёт, а государство не получает ни модернизации, ни новых мощностей. Получает лишь долгосрочное обязательство не менять правила игры и гарантировать концессионеру стабильный доход, который в конечном счёте ложится на плечи граждан.

Особенно цинично это выглядит в сфере жилищно-коммунального хозяйства. Водопроводы, котельные, очистные сооружения — всё то, без чего город существовать не может, передаётся в частные руки. При этом у потребителя нет альтернативы. Нельзя сменить водоканал как провайдера интернета. Если концессионер завышает тариф или не выполняет ремонты, жители вынуждены платить и терпеть. Вторую трубу к каждой квартире не проведёшь. Так частный капитал получает идеальные условия для извлечения сверхприбыли на естественной монополии, а граждане оказываются заложниками концессионного соглашения, о котором их даже не спрашивали.

Ленинская логика предполагала, что любая уступка капиталу должна быть строго ограничена во времени и пространстве, а главное — подчинена интересам диктатуры пролетариата. Сегодняшняя концессионная политика не знает таких ограничений. Сроки соглашений достигают двадцати пяти лет. За четверть века можно полностью устареть морально и физически, можно сменить власть и общественный строй, но обязательства перед концессионером останутся. По новым бюджетным правилам, эти обязательства уже учитываются в структуре государственного долга регионов. То есть концессия не столько привлекает в регион новые деньги, сколько увеличивает его долговую нагрузку, загоняя бюджеты в зависимость от аппетитов частных партнёров.

Волгоград должен был стать символом концессионного успеха. В 2015 году город, измученный коммунальными авариями, передал системы тепло- и водоснабжения компании «Лидер» на тридцать лет. Заявленный объём инвестиций — 58 миллиардов рублей. Проект называли крупнейшим в Европе. Но вместо модернизации Волгоград получил октябрь 2022 года, когда в пойме реки Царица разрушился коллектор и нечистоты залили центр города. Выяснилось, что концессионер не знал реального состояния сетей, не вёл плановой замены труб, а накопленный убыток только за 2021 год составил 2,7 миллиарда рублей. В конце 2025 года область вынуждена была разорвать отношения с «Лидером», но концессионное соглашение осталось в силе, и теперь город расхлёбывает последствия частного управления за свой счёт. За что же заплатили волгоградцы? За тридцать лет обещаний, за отравленную Царицу и за миллиардные долги, которые из частных превратились в публичные.

Высокая ключевая ставка Центрального банка, установленная в последние годы, лишь обостряет этот кризис. Концессионная модель, рассчитанная на долгосрочное и предсказуемое финансирование, начинает давать сбой. Инвесторы, столкнувшись с удорожанием кредитов, либо замораживают проекты, либо идут в суды с требованием признать резкое повышение ставки особыми обстоятельствами и взыскать дополнительные расходы с бюджета. В итоге государство вынуждено доплачивать за то, что должно было быть частной инициативой. При этом никакой модернизации за эти деньги не происходит, они уходят на обслуживание финансовых рисков, которые концессионер изначально должен был нести сам.

Коррупционная составляющая концессионного бума давно перестала быть тайной. В октябре 2025 года на заседании межведомственной рабочей группы в Приволжском федеральном округе под председательством полпреда президента прямо обсуждались меры по противодействию незаконным финансовым операциям, совершаемым с использованием концессионных соглашений. Среди выявленных нарушений — отсутствие публичных перечней имущества, передаваемого в концессию, невыполнение инвесторами своих обязательств, срывы сроков, а главное — создание схем, при которых концессионером выступает фирма, на сто процентов принадлежащая тому же муниципалитету. Это уже не привлечение внешнего капитала, а имитация концессии, позволяющая вывести активы из-под контроля общественности и приватизировать их без конкурса.

Саратовская история ещё циничнее. В 2017 году водоканал передали в концессию структурам, связанным с тем же «Лидером», обещая 36,7 миллиарда рублей инвестиций. К 2023 году концессионер допустил дефолт по биржевым облигациям, прокуратура зафиксировала умышленное невыполнение планов по очистке сточных вод. Волгоградское водохранилище продолжало принимать тонны неочищенных сбросов, а Росприроднадзор исправно продлевал разрешение на это. Когда соглашение расторгли, муниципалитет обязался выплатить концессионеру более миллиарда рублей «недополученных средств». То есть город заплатил частнику за то, чтобы тот ушёл, оставив после себя разрушенные сети и отравленную Волгу. Прокуратура возбудила уголовное дело о халатности, но миллиард из городской казны уже улетел. Так концессия превратилась не в способ привлечения капитала, а в форму легального вымогательства денег у собственных граждан.

Зимой 2024 года Иркутская область стала полигоном концессионного эксперимента, который едва не стоил жизни людям. В городе Усолье-Сибирское концессионер, взявший в управление теплосети, решил сэкономить на противогололёдных реагентах и своевременном ремонте котельных. Результат — многотысячный город остался без отопления в тридцатиградусный мороз. Две недели люди грелись электроприборами в домах, где напряжение в сети падало до критического. Счётная палата региона констатировала: концессионер не выполнил инвестиционную программу, фактически не вложив ни рубля в подготовку к зиме, но продолжал собирать с граждан повышенные тарифы. Уголовные дела возбуждены, но концессионное соглашение расторгнуть не удалось: закон защищает частного партнёра даже тогда, когда его халатность превращает жизнь людей в выживание. Это не провал отдельной компании, это системный порок, когда концессия становится индульгенцией для бездействия.

Особую тревогу вызывает то, что концессии шагнули в социальную сферу. Школы, детские сады, поликлиники — всё, что должно быть зоной безусловной ответственности государства, чаще и чаще передаётся в концессию. Строительство школы на условиях государственно-частного партнёрства может выглядеть как быстрое решение проблемы нехватки мест. Но когда эта школа начинает работать, концессионер, как правило, получает право управлять ею на коммерческой основе, извлекая прибыль из того, что должно быть общественным благом. И снова у родителей нет выбора: нельзя отдать ребёнка в другую школу, если она в том же районе одна, а концессионер решает, сколько стоят продлёнка, кружки и даже уборка помещений.

Особенно горько смотреть на то, как концессии овладели социальной сферой. Новосибирская область получила из федерального бюджета 3,1 миллиарда рублей на строительство шести школ в рамках нацпроекта «Образование». Концессионером выступило ООО «Пятая концессионная компания «Просвещение». Школы должны были принять учеников в 2024 году. Но сроки сорваны, строительство заморожено, а выделенные деньги повисли в подвешенном состоянии. Дети продолжают учиться в две смены, родители пишут жалобы, а концессионер ссылается на «объективные трудности». Трудности же оказались простыми: привлечённые средства были потрачены не на стройку, а на иные нужды аффилированных структур. Это уже не концессия, а прямая имитация развития, где за спиной детей и учителей проворачиваются финансовые схемы, ничем не отличающиеся от самых тёмных приватизационных сценариев девяностых.

В связи с этим невозможно не вспомнить о методологическом наследии Маркса и Энгельса. Они не писали специальных работ о концессиях, но их анализ капиталистической конкуренции как войны всех против всех, где каждый капиталист стремится извлечь максимум прибавочной стоимости, остаётся пугающе актуальным. Когда государство, даже называя себя социальным, передаёт стратегические объекты в концессию, оно фактически легализует ту самую войну за прибыль, которую классики марксизма считали главным пороком буржуазного общества. Капиталист, вступая в концессионное соглашение, остаётся капиталистом. Его цель — не благоустройство города и не здоровье детей, а максимизация прибыли при минимизации затрат. И если для этого нужно экономить на ремонте сетей, занижать зарплаты работникам или поднимать тарифы сверх разумного, он будет это делать. В этом его природа, и бороться с ней может только строгий, всеобъемлющий государственный контроль.

Но именно контроля сегодня и не хватает. Единой информационной базы, где были бы собраны все концессионные соглашения с данными об их реальном исполнении, не существует. Министерство экономического развития, министерство строительства, Федеральная антимонопольная служба, Росстат, Фонд развития территорий — каждый владеет лишь фрагментом картины. Управлять таким массивом, не имея целостного представления, невозможно. И это не техническая недоработка, это — системная проблема. Пока нет прозрачности, концессионные схемы будут множить долги, тарифы и судебные споры, не давая обществу ни новых школ, ни надёжных теплотрасс.

Совет Федерации уже рекомендовал запретить регионам с неурегулированными концессионными соглашениями заключать новые. Эта рекомендация звучит как признание того, что накопленный объём проблемных концессий достиг критической отметки. Но проблема не в самих концессиях как таковых, а в том, что они превратились в инструмент, работающий против государства и народа. Ленин, предлагая концессии, настаивал на том, чтобы каждый договор проходил жёсткую проверку, чтобы государство сохраняло рычаги влияния на любой случай, чтобы концессионер чувствовал, что он всего лишь временный гость, чьи права могут быть ограничены в любой момент, если они вступают в противоречие с интересами трудящихся. Сегодня мы видим обратное. Концессионер чувствует себя хозяином, а государство, вместо того чтобы контролировать, ищет способы подстроиться под его интересы.

Показательно, что критика концессий сегодня звучит не от радикальных левых сил, а от высших органов финансового контроля, от депутатов Государственной думы, от полномочных представителей президента. Это не идеологическое неприятие частной инициативы, а констатация факта: механизм, призванный решать проблемы, сам стал их источником. Если более шестидесяти процентов концессий не приносят реальных инвестиций, если концессионные соглашения используются для вывода активов и роста тарифов, если передача школ и больниц в концессию ставит под угрозу социальные права граждан, значит, этот инструмент требует не косметического ремонта, а глубокого переосмысления.

В истории нашей страны был момент, когда концессия рассматривалась как вынужденное, временное и жёстко контролируемое отступление. Сегодня она стала частью неолиберальной политики, при которой государство уступает свои функции частному капиталу, надеясь, что рынок сам расставит всё по местам. Но рынок, как учили классики марксизма, никогда не расставляет всё по местам в интересах большинства. Он расставляет в интересах тех, у кого больше капитала. И пока концессия остаётся таким же бесконтрольным актом передачи народного достояния, как и приватизация девяностых, она будет восприниматься именно как зло. Не как вынужденное, временное и подконтрольное, а как глубинное, системное и разрушительное.

Нам не нужно отказываться от привлечения частных инвестиций в принципе. Но нам необходимо вернуть концессионному механизму его исходную функцию — быть инструментом развития под строгим государственным надзором, а не способом извлечения сверхприбыли из естественных монополий и социальной сферы. Необходимо законодательно ограничить возможность передачи объектов ЖКХ и социальной инфраструктуры в концессию без публичного контроля и без гарантий, что инвестиционные обязательства будут реальными, а тарифная политика справедливой. Необходимо создать единую базу концессионных соглашений, где каждый гражданин мог бы увидеть, кому, на каких условиях и с какими результатами передана та или иная школа, больница или водоканал.

Пока этого не сделано, концессия в современной России остаётся не инструментом созидания, а формой грабежа, прикрытой юридическими терминами. И называть вещи своими именами — долг тех, кто помнит, что земля, её недра, вода и тепло должны служить человеку, а не быть источником нетрудовых доходов для тех, кто сумел вовремя пробиться к концессионному пирогу.