Совесть большевистской партии

К 140-летию со дня рождения Григория Константиновича (Серго) Орджоникидзе

В одной из стародавних грузинских летописей говорится: «Нет обычая у нас, грузин, чтобы, завидев врага, к нам идущего, показать спину, не приняв боя, если даже грозит смерть». Поэтому издревле слово «гамарджоба» — победа — служит сердечным приветствием, которым в Грузии чествуют друг друга.

Именно так, не спиной, а лицом ко всем ветрам и невзгодам жил человек, имя которого и поныне остаётся символом революционной страстности, партийной доблести и неустанного труда. Недаром в полицейских рапортах Григорий Орджоникидзе значился как «Прямой». Победной поступью прошёл он через горнило трёх революций. За полвека своей быстротечной жизни прошагал тот полный смертельных опасностей путь борьбы, тяжёлых утрат и героических свершений, который так или иначе выпало преодолевать всем воспитанникам ленинской школы кавказских большевиков.

Однажды Ленин написал Горькому: «У нас и на Кавказе с.-д. грузины + армяне + татары + русские работали вместе, в единой с.-д. организации больше десяти лет. Это не фраза, а пролетарское решение национального вопроса. Единственное решение». О том же, вспоминая свои первые шаги в рабочем движении, не раз говорил Сталин: большое влияние на него имели группы русских марксистов, и именно они привили ему вкус к подпольной марксистской литературе.

Со многими из тех, кого революционная судьба забросила на Кавказ, профессиональному подпольщику с выразительным прозвищем «Серго» впоследствии не раз придётся бок о бок тянуть воз партийных и государственных дел. Он будет дружить с Сергеем Аллилуевым, Климентом Ворошиловым и Михаилом Калининым. Отношения братской привязанности навсегда соединят его с «Кирычем» — Сергеем Кировым.

На каждого, кто хотя бы раз соприкасался с ним — со времён первых нелегальных сходок до великой эпохи советских индустриальных гигантов, — на всю оставшуюся жизнь производил он неизгладимое впечатление. «И сейчас, когда память моя обращена к Григорию Константиновичу Орджоникидзе — товарищу Серго, — писала о нём ветеран большевистской партии Евгения Соловей, — я погружаюсь в мир живой и трепещущий, в мир, полный поэзии и романтики творческой борьбы, направленной к одной великой цели: сделать жизнь человека подлинно счастливой».

  Враг прогнившей системы

«Статейный список №209. Фамилия, имя, отчество. — Орджоникидзе Григорий Константинов. Рост 2 аршина и 6 вершков, телосложение хорошее, глаза и волосы чёрные, цвет и вид кожи лица белый.

К каким категориям преступников относится? — Каторжный, осуждён уже в третий раз. Признан виновным в первом побеге с места водворения и проживании по чужому паспорту, лишён всех прав состояния.

Следует ли в оковах или без оков? — В ножных кандалах».

За несколькими строками тюремного протокола должны прочитываться, казалось бы, трагичность и безысходность поломанной судьбы. Ему бы, дворянину по происхождению, наделённому силой юности, природным умом и талантом, получить блестящее образование, начать строить весьма доходную по тем временам карьеру врача. На всю бескрайнюю 130-миллионную империю их число едва достигало 28 тысяч. Вовсю свирепствовали оспа, холера, сыпной тиф, малярия…

Но не таким было призвание рано осиротевшего выпускника Тифлисской фельдшерской школы. Эпоха «малых дел», воспетая русской литературой конца XIX века, безвозвратно уходила в прошлое. Надвигавшаяся грозная эра мировых войн и классовых боёв властно требовала иного масштаба мысли, разносторонности навыков, несгибаемой силы духа.

Семнадцатилетним в 1903 году вступает Григорий в сотрясаемую дискуссиями Российскую социал-демократическую рабочую партию, практически сразу сделав однозначный выбор в пользу её большевистского крыла. Через год с небольшим последует его первый арест за хранение и распространение той самой нелегальной марксистской литературы, подготовку боевых дружин.

Первым «маяком» и наставником в революции для начинающего подпольщика становится Симон Тер-Петросян (Камо). Но даже этот легендарный человек с железной хваткой и магнетическим обаянием благоговеет перед «кавказским Лениным», носившим в ту пору прозвище «Коба». «Что будет? — пишет молодой Сталин в одной из прокламаций поворотного 1905 года. — С трепетом и с замиранием сердца ждёт вся Россия ответа на этот вопрос. Пролетариат бросает вызов проклятому двуглавому чудовищу. Последует ли за этим вызовом действительная схватка, перейдёт ли стачка в открытое вооружённое восстание или, подобно прежним стачкам, «мирно» закончится и «затихнет»?»

Грядущее страны, как и завтрашний день молодых борцов с самодержавием, действительно покрыто дымкой неизвестности. А пока жизненная дорога Орджоникидзе пролегает через Берлин. Здесь кавказский марксист расширяет круг знакомств в социал-демократической эмигрантской среде, пробует освоить немецкий язык, чтобы приобрести так необходимые в век научного прогресса технические знания.

Однако вскоре воля партии возвратит Григория на родину. В год кровавого подавления Первой русской революции начинается почти беспрерывный ссыльно-каторжный этап этой беспокойной, постоянно наполненной риском жизни. Её хронологию можно смело изучать по перечню мест заключения: Тифлисская тюрьма, Баиловская тюрьма в Баку, Сухумская тюрьма, Шлиссельбургская крепость и «Кресты» в Петербурге, Александровский централ в Иркутском уезде.

Между ними, с небольшими перерывами, ссылки — в сибирскую деревню Потоскуй, в якутское селение Покровское. В одном только 1908 году судим трижды. И каждый раз прибавлялась новая, всё более тяжкая уголовная статья. Объявлен особо опасным государственным преступником, лишён «всех прав состояния». «Еду сегодня дальше под лязг и бренчание моих кандалов … и чувствую себя как камень», — повествовал Серго в письме с этапного пункта.

В чём же причина столь беспощадной и методичной расправы? Позднее сам Орджоникидзе вспоминал: «Осенью 1907 г. бакинским пролетариатом поднимается борьба вокруг коллективного договора и совещания с нефтепромышленниками… И мы развернули грандиозную кампанию по выработке наказов и выборам делегатов. Что-то около 10 дней или даже двух недель в Баку свободно заседал рабочий парламент. Это было время, когда в России уже торжествовала чёрная реакция». Именно эта веха породнила дореволюционную биографию Орджоникидзе с политическим становлением Сталина: их близкое знакомство состоялось в камере №3 Баиловской тюрьмы.

Редкими глотками свободы в мрачной полосе неволи станут побеги из ссылок и нелегальные поездки за границу. В 1910-м Серго окажется в Париже — слушателем партийной школы Лонжюмо. Здесь он впервые увидит Ленина. Здесь прочтёт ему лекции «цвет» будущей Республики Советов: Инесса Арманд — по политэкономии, Николай Семашко — по социальному страхованию, Давид Рязанов — по теории и практике профсоюзного движения, Анатолий Луначарский — по литературе и искусству.

Мощный интеллектуальный импульс, полученный в «ленинском рабочем университете», многократно усилит тягу к самообразованию. Название и автора каждой прочитанной книги усердный и вдумчивый читатель станет заносить в специальную тетрадку. В ней можно встретить имена Пушкина и Некрасова, Шекспира и Мольера, Толстого и Тургенева, Гёте и Шиллера, Герцена и Чернышевского, Бальзака и Стендаля, Горького и Короленко, Уэллса и Лондона, Вересаева и Сергеева-Ценского. Когда имя Орджоникидзе станет известно всей стране, из уст в уста будет передаваться одно из его жизненных правил: «Не знаешь — спроси. Большевик — это, в первую очередь, интеллигент. Интеллигентность определяется не дипломом. Душа должна быть интеллигентная, честная, принципиальная, убеждённая».

Многолетняя упорная борьба ленинцев с вредоносными уклонами в РСДРП вела в Прагу, на VI партконференцию, где большевизм в 1912 году организационно оформился, наконец, в самостоятельную политическую силу. Не только наградой за преданность партийному делу, но и признанием его огромного личностного потенциала явилось избрание «товарища Серго» в состав Центрального Комитета. Не менее важным шагом было и образование Русского бюро ЦК — практического центра для руководства всей революционной работой непосредственно в России. В настольной книге многих поколений партийцев — «Кратком курсе истории ВКП(б)» — об этом говорилось скупо: «В Русское бюро ЦК вошли, кроме тов. Сталина, товарищи Я. Свердлов, С. Спандарьян, С. Орджоникидзе, М. Калинин, Голощёкин».

Лаконичная формулировка партийного учебника таит в себе великую загадку. Не вполне ясно и поныне, откуда у этих людей, полжизни проведших в тюрьмах и ссылках, считавшихся ярыми ненавистниками любой государственной системы, через немногие годы взялись всеохватное государственническое мышление и беспримерный патриотизм?

  Пламенный боец Октября

Весну бурного 1917-го мятежный южанин встретит среди необозримых заснеженных якутских широт, на «вечном поселении» после трёхлетнего заточения в кандалах под гнетущими сводами Шлиссельбургской каторжной тюрьмы. В кардинально переменившуюся столицу бывший политический ссыльный вернётся не один. Теперь с ним верная подруга жизни — Зинаида Гавриловна. «Во второй половине июня 1917 года мы приехали в Питер, — рассказывает она в своей книге «Путь большевика». — Поселились в квартире Г.И. Петровского. Серго сразу же с головой ушёл в революционную работу. Рано утром он уходил из дому и возвращался лишь поздно ночью. Он был прикреплён к одной из рабочих окраин города — Нарвской заставе».

Временным пристанищем семьи скромное жилище бывшего депутата четвёртой царской Думы было выбрано не случайно. Григорий Петровский и Емельян Ярославский вместе с Серго отбывали ссылку. Втроём они телеграфировали апрельским днём в революционный Петроград: «Ленину. Из Якутска. Празднуем Ваше возвращение к открытой деятельности. Да здравствует возрождённый Интернационал!» Орджоникидзе, выдвинутый в Петроградский комитет партии и исполком Совета рабочих и солдатских депутатов, на фабричных митингах и в солдатских казармах страстно пропагандирует ленинский курс — за мирный переход от буржуазной революции к социалистической.

Возвращение Ленина на Родину положило начало бешеной кампании клеветы о «пломбированном вагоне», «кайзеровских шпионах» и «немецких деньгах». «Дело» Ленина и большевистской партии было сфабриковано настолько грубо, что я диву давался, — возмущался профессиональный контрразведчик царский генерал М.Д. Бонч-Бруевич. — Обвинения показались мне столь же бессмысленными, сколь и бесчестными. Было ясно, что всё это сделано только для того, чтобы скомпрометировать руководство враждебной Временному правительству политической партии».

Ныне, более века спустя, в этой грубой и низкопробной чуши всё ещё упражняются разнообразные пасквилянты вроде дюковых и арутюновых. А тогда, прикрываясь фиговым листком «законности», председатель исполкома Петросовета меньшевик Чхеидзе демагогически заявлял: «Ленин обязан явиться в распоряжение прокурора. Только гласный суд может снять с него обвинения».

Заклеймив фальшивых «патриотов» как «презренных тюремщиков», Серго оказался среди тех, кто категорически против явки Ленина на так называемый суд. VI съезд РСДРП(б), состоявшийся в июле-августе 1917 г., единодушно поддержит его позицию: «Им важно выхватить как можно больше вождей из рядов революционной партии. Мы ни в коем случае не должны выдавать т. Ленина».

Обеспечить связь ЦК с находящимся на нелегальном положении вождём — таково одно из самых ответственнейших и почётных поручений, которые когда-либо доверяла Орджоникидзе партия. Наряду с этим, по словам многих соратников, охотнее всего вспоминал и гордился Серго одним выигранным без крови и жертв сражением. В историческую ночь с 25 на 26 октября 1917 года ему удалось распропагандировать вооружённый батальон самокатчиков, зарезервированный Временным правительством Керенского для разгрома революционного Смольного.

В дни триумфального шествия Советской власти в помощь местным Советам и партийным комитетам ЦК разослал по всей стране несколько тысяч комиссаров и агитаторов. Серго — среди них. В огненном 1918-м карта Республики Советов напоминала небольшое алое пятно на безразмерном чёрном фоне. Смертоносная чернота наползала на красную Москву со всех сторон: с запада, где немецкие и австрийские войска маршировали по Белоруссии и Прибалтике; с юга, где немцы, французы и турки оккупировали Украину и Закавказье; с севера, где англичане и американцы высадились в Архангельске и Мурманске; с востока, где в Приморье и Восточной Сибири хозяйничали японцы. Наконец, в самом сердце страны, в Поволжье, подняли восстание белочехи.

Английский военный министр Черчилль грозил «крестовым походом» на Россию четырнадцати держав. Империалистами Антанты была объявлена блокада. Ими перекрывались все морские и иные пути сообщения рабочего государства с внешним миром…

В обстановке полномасштабной иностранной интервенции, полыхавших контрреволюционных мятежей, разнузданного белого террора Орджоникидзе пришлось налаживать Советскую власть в Минске и Харькове, Ростове и во Владикавказе, в Царицыне и Астрахани, Тифлисе и Баку, Борисове и Могилёве, в Саратове и Орле. В 1919 году генерал Деникин обещал за голову Серго миллион.

И в центральных российских губерниях, и на национальных окраинах Орджоникидзе везде выступал как великий интернационалист, объединитель всех людей труда, какой бы этнической принадлежности они ни были. 4 февраля 1918 года по его предложению вооружённым ингушским народом была провозглашена Горская Советская Республика. В июне он делает основной доклад на I съезде Советов Северного Кавказа, учредившем единую Северо-Кавказскую советскую республику, которая заявила о своём вхождении в состав РСФСР.

Ещё сложнее было за Кавказским хребтом. Здесь под покровительством военных агентов США, Великобритании и Франции, при пособничестве «великорусской» белогвардейщины заправляли националистические режимы грузинских меньшевиков, азербайджанских муссаватистов и армянских дашнаков. «Войны между республиками из-за границ — война между Грузией и Арменией, война между Азербайджаном и Арменией, война внутри республик — разгром и сожжение Южной Осетии меньшевиками, война меньшевиков с аджарцами, война с абхазами… Резня в буквальном смысле этого слова между мусульманами и армянами насыщает атмосферу Закавказья ядом человеконенавистничества». Сегодня с трудом верится, что эти строки выведены рукой Орджоникидзе более ста лет назад.

В сентябре 1920-го вместе с Сергеем Кировым, Анастасом Микояном и Еленой Стасовой он организует в Баку I съезд народов Востока. Стасова писала о тех незабываемых днях: «Вспоминаю подготовку съезда народов Востока… Особенно приезд грузинских товарищей к Серго, они все его спрашивали: «Когда ты нас большевизируешь?», так как у них была меньшевистская республика». Сталин тогда едко высмеивал «грузинских национал-духанщиков», у которых пытался найти приют даже вышибленный революционной волной из Германии ренегат К. Каутский. Но даже этот обанкротившийся политический коммивояжёр вынужденно признавал: «Грузия неуклонно катится к большевизму».

За шесть лет руководства Кавказским бюро ЦК РКП(б), а затем и Закавказским крайкомом партии Орждоникидзе удалось не только обуздать национальную рознь, но и вплотную приступить к решению хозяйственных задач: восстановлению нефтяной и марганцевой промышленности, добыче угля, налаживанию сельхозработ. В те годы впервые проявился его талант крупного государственного деятеля.

Вот так, в беспощадной и кровопролитной схватке за новую жизнь, против средневековой дикости и раздробленности, против всевозможных буржуазно-националистических «правительств», продавшихся интервентам, впервые в истории рождался добровольный Союз рабочих и крестьян всех национальностей. «Этот союз, — писал Ленин, — основан не на договорах, а на солидарности эксплуатируемых против эксплуататоров».

  На страже единства партии

Противоборство с антиленинскими группировками и течениями, которое то вспыхивало подобно пламени, то до поры тлело угольями, наделяло центральный контрольный орган партии огромной организационно-политической ролью. В разное время его возглавляли такие авторитетные большевики, как В.В. Куйбышев, А.А. Андреев, Л.М. Каганович, Н.М. Шверник. В исключительно ответственный период — с 1926 по 1930 год — Г.К. Орджоникидзе выпало быть не только председателем Центральной контрольной комиссии ВКП(б), но и наркомом Рабоче-крестьянской инспекции.

Не всем по душе были его резкая принципиальность и крутой нрав. На судьбоносном Х съезде партии (март 1921 года) звучали голоса против избрания его в состав ЦК: дескать, он груб, с ним нельзя иметь дело. Свидетельствует А.И. Микоян: «Тогда в защиту кандидатуры Серго выступил Ленин: я знаю товарища Серго давно, ещё со времён подполья, как преданного, активного, бесстрашного революционера… Но в критике выступавших товарищей есть одно правильное замечание по адресу Серго. Это то, что он кричит на всех. Это верно. Он громко говорит, но вы, наверное, не знаете, в чём дело... Он глуховат на левое ухо, — как-то особенно мягко и тепло сказал Ленин. Поэтому он и кричит — думает, что его не слышат». Годы преследований и лишений действительно сделали своё чёрное дело: кроме частичной потери слуха, Орджоникидзе перенёс операцию по удалению почки, его беспокоили постоянные боли в сердце.

Не щадя прежде всего самого себя, Серго был столь же требователен и к другим. Сурово и бескомпромиссно бросался он в бой с любым поползновением оппортунизма. Борьба особенно накалялась в те переломные моменты, когда нарушался привычный ход событий, усиливались трудности, вновь выступали на первый план нерешённые задачи. В эпоху упрочения Советского государства и начала перехода к социализму можно условно выделить три основных этапа его борьбы.

Первый из них связан с жёстким отпором национал-уклонистам, пытавшимся навязать свои сепаратистские установки в государственном строительстве. Крайне запущенные формы «чесотка национализма» приняла в Грузии. Упорное сопротивление созданию Закавказской советской федерации грузин, азербайджанцев, армян и других братских народов оказывала группа Буду Мдивани. В своих политических устремлениях она совсем недалеко ушла от грузинских меньшевиков, ещё недавно проводивших в многонациональной республике этнические чистки.

Много лет спустя, в проклятое народом время горбачёвского предательства и развала великой Советской державы, эту тему подняли на щит идеологические выкормыши церэушника Яковлева. Вот как была представлена она в книжке с громким названием «Политическое завещание В.И. Ленина»: «Непосредственно к этому делу был причастен Орджоникидзе, не проявивший требуемой гибкости и осторожности во взаимоотношениях со своими оппонентами в Грузии по национальному вопросу, административно-волевым порядком навязывавший здесь поспешные решения. Не чуждым стилю этой политики оказался и факт рукоприкладства: Орджоникидзе ударил оскорбившего его сторонника Мдивани».

Фальшивые «историки» подленько умолчали о том, что пресловутый «факт рукоприкладства» в конце 1922 года не имел к национальному вопросу ровным счётом никакого отношения. В записке члена Политбюро ЦК РКП(б) Алексея Рыкова, сохранившейся в архиве секретариата Ленина, говорилось: «Для свидания со мной на квартиру т. Орджоникидзе пришёл член РКП и мой товарищ по ссылке в Сибири Акакий Кобахидзе. Во время общего разговора он упрекнул Серго в том, что у него есть какая-то лошадь и что товарищи, стоящие наверху, в том числе т. Орджоникидзе, в материальном отношении обеспечены гораздо лучше, чем другие члены партии… Вслед за этим между ними разгорелась словесная перебранка, во время которой т. Орджоникидзе ударил Кобахидзе… По существу инцидента считаю, что т. Орджоникидзе был прав, когда истолковал как жестокое личное оскорбление те упрёки, которые ему сделал т. Кобахидзе».

Бытовую стычку двоих давних знакомцев-грузин националистическое охвостье и опекавшие его в Москве Бухарин с Каменевым выставили пережитком «имперского сознания» и рецидивом «великорусского (!) шовинизма». А по факту так называемый грузинский инцидент представлял собой нелепую попытку вбить клин между Лениным и Сталиным, традиционно курировавшим в партии сферу межнациональных отношений. Но интрига не удалась: в следующем, 1923 году на II съезде Компартии Грузии национал-уклонистскую линию поддержали лишь 20 делегатов из 144. Столь же однозначную отповедь группа Мдивани получила и на XII съезде РКП(б).

Второй этап борьбы за единство партии обусловлен проникновением в неё носителей мелкобуржуазной идеологии и психологии. За годы Гражданской войны и новой экономической политики социальный состав партийных рядов изменился. К моменту смерти В.И. Ленина рабочие составляли в них 37,3%; крестьяне — 32,1%; служащие — 23,1%; так называемые прочие — 7,1%. При этом 5,8% членов РКП(б) состояли ранее в других политических партиях. Приток свежих сил — 488 тысяч представителей рабочего класса — обеспечил Ленинский призыв, объявленный в январе 1924 года. Позже, в 1927-м, был организован Октябрьский призыв, а в ноябре 1928 года пленум ЦК поставил цель, чтобы к 1930-му не менее половины членов партии составляли рабочие.

Главной опасностью на данном этапе борьбы выступил троцкизм. Именно на его базе сплотились все оппортунистические элементы — «децисты», остатки «левой», «рабочей», «новой» и прочих оппозиций, — сколотившие троцкистско-зиновьевский блок. «Вся заграничная буржуазная и социал-демократическая, а также эмигрантская печать, — говорил Г.К. Орджоникидзе на XV съезде ВКП(б) в декабре 1927 года, — помещая речи Троцкого, Зиновьева и других оппозиционеров, указывает, что они всё время писали то же самое, а теперь, мол, это находит подтверждение в речах Зиновьева, Каменева и Троцкого».

Партия заклеймила раскольников, негласно создавших свою фракцию, как социал-демократический, то есть меньшевистский, уклон, поскольку центральным пунктом их политической «платформы» было отрицание самой возможности победы социализма в СССР. Жёсткое требование разоружиться перед партией и немедленно распустить свою фракционную группировку троцкистам предъявил Орджоникидзе. По его настоянию съезд принял резолюцию «Об оппозиции», указавшую, что троцкистско-зиновьевская секта «встала на путь капитуляции перед силами международной и внутренней буржуазии и превратилась объективно в орудие третьей силы против режима пролетарской диктатуры». 75 активных троцкистов во главе с самими Л. Троцким и Г. Зиновьевым были исключены из партии.

Третий этап борьбы, охватывающий годы между XV и XVII съездами партии, характеризуется противостоянием «правой опасности». Острая идейная схватка вновь развернулась вокруг трудностей в хозяйственном положении страны, взаимоотношений между рабочим классом и крестьянством, зерновой проблемы и практических мер по проведению хлебозаготовительной кампании. Н. Бухарин, А. Рыков, М. Томский, Н. Угланов, М. Рютин и другие фактически взяли под защиту кулака. И вновь Серго в гуще событий. Яростно развенчивая «правых», он бросает им в лицо: «Сегодня, может быть, развязав кулацкую стихию, можно было бы получить лишний пуд хлеба из его рук, — хотя и это очень сомнительно, — но для завтрашнего дня это было бы усиленным наступлением возрождающегося капитализма на нас… Надо твёрдо помнить, что тогда вопрос о доведении Октября до конца, о построении социализма в нашей стране не только не был бы разрешён, но был бы поставлен под величайшую угрозу».

Ожесточённые атаки и «слева», и «справа» — все попытки сбить страну с верного ленинского курса — потерпели крах. Личное мужество, благородство и безупречная честность председателя ЦКК позволили говорить о нём как о «совести партии».

  Главнокомандующий ленинско-сталинской индустриализацией

Преодоление правого уклона совпало с началом решения исторической, поистине грандиозной задачи — переходу технически отсталой страны к передовой экономике, основанной на крупной машинной индустрии. Угланов, один из предводителей «правых», договорился до того, что партия слишком «заиндустриализировалась», а попросту — «зарвалась» в капитальном строительстве тяжёлой промышленности в ущерб лёгкой. Подобное заявлялось в тот период, когда СССР едва вышел на довоенный (1913 г.) уровень производства царской России. Это означало, что, занимая по территории шестую часть суши, а по численности населения — третье место в мире, он производил промышленной продукции в объёме не более 2,7% от мирового производства.

Неудивительно, что в проекте промышленно-финансового плана на 1927/28 год, подготовленном «единоверцем» Угланова — Предсовнаркома Рыковым, предусматривалось сокращение капитального строительства на целом ряде металлургических и машиностроительных предприятий. Комиссии ЦК в составе Г.К. Орджоникидзе, В.В. Куйбышва и Г.М. Кржижановского пришлось кардинально менять ситуацию: ассигнования были увеличены на 20 млн рублей, в том числе на возведение Сталинградского тракторного, Кузнецкого металлургического, Мариупольского трубного заводов, Россельмаша.

Проводить или не проводить индустриализацию — такого выбора история первому в мире социалистическому государству не давала. Но для этого требовались упорный характер, отчаянная смелость, деловая хватка и широчайший кругозор. Через год после принятия первого пятилетнего плана на 1928/29 — 1932/33 годы Президиум ЦИК СССР назначил Орджоникидзе председателем Высшего совета народного хозяйства, а двумя годами позже — Народным комиссаром тяжёлой промышленности.

«Уже тот факт, что такую гигантскую программу индустриализации страны начали действительно проводить по единому плану, должен заставить капиталистический мир насторожиться, — отмечал немецкий журналист К. Росс. — И если этот план удастся осуществить хотя бы на маленький процент, это будет означать, что Россия победила, что она делает переворот в мировом хозяйстве».

План гигантских работ не просто удался, и не на «маленький процент». Таких темпов экономического роста развитые страны Запада не знали никогда. (Как здесь не вспомнить высказывание много лет прожившего в России английского профессора Э. Диллона, что в большевизме «нет и следа конструктивной или социальной идеи».) В конце ХХ века к большевистским темпам приблизился лишь Китай. К завершению второй пятилетки (1933—1937 годы) по размерам валовой промышленной продукции и, в частности, по машиностроению, производству тракторов, грузовых автомобилей, добыче нефти Советский Союз вышел на первое место в Европе, а по производству комбайнов — на первое место в мире. По сравнению с показателями 1913 года валовая продукция крупной индустрии к 1937 году увеличилась в 8 раз. Почти с нуля была создана новая, современная структура производства, отвечавшая вызовам мировой экономики. Вопрос «кто — кого» — капитализм или социализм — был решён в СССР в пользу социализма.

Жизненная необходимость ускоренного выращивания плеяды профессионалов, способных овладеть передовой техникой, заставила партию выдвинуть новый лозунг: «Кадры решают всё!». «Мы были свидетелями и участниками перелома, который товарищ Орджоникидзе произвёл в научном деле, — писал академик А.Ф. Иоффе. — Исследовательская сеть Наркомтяжпрома — самая мощная армия Советского Союза». Специалистов народного хозяйства стали готовить 683 высших учебных заведения (в Российской империи их число едва приблизилось к сотне) с общим количеством студентов, достигшим к 1937 году 547,2 тыс. человек. Для сравнения: на тот момент в вузах Англии, Германии, Франции, Италии, Японии вместе взятых обучались 420,7 тыс. человек.

Невозможно даже представить себе тот колоссальный объём нагрузки и ответственности, который лёг на плечи Григория Константиновича. В руководимом им Наркомате имелось 33 главка, курировавших целые отрасли хозяйства: чёрную и цветную металлургию, станкостроение, паровозостроение, сельхозмашиностроение, горнодобывающую промышленность и так далее. В недалёком будущем за каждую из этих отраслей станет отвечать отдельное общесоюзное министерство.

Наркомтяжпром руководил индустриализацией не только со своей командной высоты, но и непосредственно в пылу трудовых фронтов: в цехах и шахтах, у мартенов и домен, на аэродромах и строительных площадках. Ленинград, Сталинград, Горький (Нижний Новгород), Харьков, Сталино (Донецк), Днепропетровск, Краматорск, Запорожье, Мариуполь, Макеевка, Луганск, Магнитогорск, Прокопьевск, Челябинск, Новосибирск, Свердловск, Грозный, Баку, Соликамск — вот далеко не полный перечень тех индустриальных крепостей социализма, где неоднократно побывал Серго.

Давно существует расхожее выражение: «Сгорел на работе». Вновь послушаем З.Г. Орджоникидзе: «В Наркомат Серго уходил к 10—12 часам дня, если только не было заседания в Центральном Комитете партии или Совнаркоме. Обедал нерегулярно: иногда в шесть-семь часов вечера, а иногда и в два ночи. Работал он с огромным напряжением… В последние дни своей жизни он деятельно готовился к докладу на Пленуме ЦК ВКП(б), который должен был состояться 19 февраля. 15 и 16 февраля Серго много писал, он набрасывал тезисы на листочках и в блокноте. Но делать доклад Серго не пришлось».

С началом кампании по разоблачению «культа личности» новоиспечённые антисталинисты, конечно, не могли пройти мимо такого «сюжета», как безвременный уход Серго из жизни 18 февраля 1937 года. Сплетни о неприязни и конфронтации между Сталиным и Орджоникидзе впоследствии многократно раздули мифотворцы «соросовского разлива». Так, при поддержке по-прежнему действующего Ельцин-центра и недавно закрытого «музея истории ГУЛАГа» некто Кислицын выдал очередной псевдоисторический опус под заглавием «Партийная фронда под секирой НКВД». Сей мистификатор утверждает: «Партийная фронда — это бывшие оппозиционеры конца 1920-х — начала 1930-х гг. разных направлений — троцкисты, зиновьевцы, бухаринцы, умеренно мыслящие руководители типа Кирова и Орджоникидзе, достаточно самостоятельные региональные лидеры, авторитетные командармы в армии». Выходит, С.М. Киров и Г.К. Орджоникидзе, неустанно отстаивавшие ленинизм и единство партии, на самом деле были в одних рядах с троцкистами и бухаринцами! Чего только не услышишь от доморощенной «соросятины», по сравнению с которой даже доктор Геббельс — дитя малое…

Случались ли споры и разногласия у Орджоникидзе со Сталиным? Несомненно, случались. Да и как обойтись без них в любом большом деле, тем более в таком, как модернизация бескрайней страны? Не какой-нибудь пустозвон, а прямой очевидец — Л.М. Каганович — бывший нарком путей сообщения, припомнил любопытный факт: «Как-то после одного заседания обедали у Сталина, и Серго в шутку говорит: «Ты меня всё урезаешь, а Кагановичу всё удовлетворяешь!» Сталин говорит: «Дело не в Кагановиче, а в транспорте. Без транспорта вы все погибнете. Никуда ваша тяжёлая промышленность не уедет без транспорта. Не уедет! Поэтому я его и поддерживаю».

По воспоминаниям В.М. Молотова, Серго «был человек чувства и сердца… преданный сталинец, защищал Сталина во всём». Да, он был из ленинского-сталинского племени героев, оставивших в наследие потомкам непобедимую мировую державу. Благодаря его жизненному подвигу Россия до сих пор держит удар, не пасует перед натиском объединённого Запада. Очень точно написал о нём Алексей Толстой: «Богатыри и герои не умирают. Памятью о Серго остались гиганты нашей тяжёлой промышленности, сотни тысяч тракторов, вспахивающих просторы нашей Родины, чтобы взошли семена великого революционного гуманизма, которым горело его сердце. Память о нём будет жить во всех народах нашего Союза, потому что его усилиями создана основа нашей независимости и мощи».

Фотобанк ТАСС.