Шомпол

Рассказ-быль

Долгую и плодотворную жизнь прожил Василий Кузьмич Фетисов. Крестьянский сын, он получил при Советской власти среднее, а затем и высшее техническое образование, работал на строительстве Каширской электростанции, а затем в тресте «Граждавиастрой», сооружавшем авиационные предприятия и аэродромы. Судьба свела его со знаменитым авиаконструктором Андреем Николаевичем Туполевым — случайная встреча обернулась сорокалетним сотрудничеством и даже личной дружбой. Вплоть до пенсии Василий Кузьмич был ведущим инженером отдела капитального строительства АНТК имени А. Н. Туполева. Одаренный во многих отношениях человек, в свободное время он писал рассказы. Пишет их и сейчас. Старость не страшна при его активности и жажде деятельности. Многолетний подписчик «Правды», он много делает для ее распространения, отзывается на наши публикации своими письмами.

Недавно Василию Кузьмичу Фетисову исполнилось 90 лет. Поздравляем нашего друга и печатаем один из его документальных рассказов.

Легкие морозцы слегка прихватили землю. Вытянувшаяся за осень рожь покрывала ровным зеленым ковром озимые поля. Настало время скармливать ее телятам и овцам. Для них это великолепный корм, для нас, деревенских ребят, радость жизни — костры, игры и притом еще чувство полезности семье и обществу. Но общинные наделы соседствуют с помещичьими. Потрава помещичьей зелени чревата последствиями. Сход возлагал ответственность на ту семью, чьи телята или овцы окажутся на земле помещика. Его поля охранялись пленными австрийцами. Шла первая мировая война — пленных хватало. Помещики охотно разбирали их по своим усадьбам и прекрасно ладили с ними. Все знали о жестокости этих чужаков.

Обычно мы зорко следили за своими подопечными. Но тут беда подкралась внезапно. Заигравшись в любимую игру, мы не заметили, как наши подопечные оказались на помещичьей земле. Подвел нас ребячий азарт — даром, что ли, игра прозывалась «царь—палач—разбойник». И хотя атрибутами ее были обыкновенные деревянные кубики, каждому рано или поздно удавалось вытащить счастливый жребий и хоть полчаса побыть царем.

— Австрияк! — пронзительно крикнула кто-то из девочек. Мы вскочили. Трое австрийцев уже гнали наше стадо к небольшой куртине болотистой пустоши, заросшей низкорослым ивняком и молодыми березами, среди помещичьего поля.

Высокий австриец средних лет с карабином за плечами и шомполом в руке стоял перед нами:

— Рус — капут. Батка, матка — шнель сюда.

Из слов «батка, матка, сюда» мы поняли, что нам надо скорее идти в деревню и приводить отцов или матерей.

— Дяденька! Дяденька! — жалобно молили девочки. — Простите! Мы больше не будем! Горькие слезы, размазанные по щекам и губам, где еще оставались следы подгорелой картофелины, забавляли высокого инородца. Он торжествовал и в душе мстил нашим солдатам за свое пленение. Не знаю, что заставило его изменить свое решение: заложив большой и указательный пальцы в рот, он пронзительно свистнул. Австрийцы, гнавшие наше стадо, остановились, повернув головы в нашу сторону. Наш мучитель произнес:

— За мной. Шнель.

Мы цепочкой, как гусята, и без того семенили за ним.

Подойдя к своим, наш конвоир что-то сказал. Один из австрийцев, отвязав от березы лошадь, вскочил в седло и крупной рысью направился к усадьбе помещика.

Не понимая, что происходит,

видя, что наше стадо не гонят на скотный двор, девочки усилили мольбу, надеясь разжалобить австрийцев.

Слезы и бессвязные причитания девочек явно забавляли наших пленителей. Конный австриец быстро вернулся. За плечами на брезентовой ленте у него висел небольшой фанерный ящик. Как потом я понял, фотоаппарат. В руках он держал три скрепленные деревянной дощечкой ножки—штатив. Кусок черной материи висел на плече. Нас поставили на колени.

— Ну! Громче! Громче! — сказал один из австрийцев.

Австриец, приведший нас сюда, установив ящик на привезенную подставку, накрыв себя материей, согнувшись, стоял у ящика. Нас заставили поменяться местами.

Вдали на холме послышались собачий лай и два выстрела.

— Вот! Вот! Вот! — громко кричал кто-то на опушке.

Стихший на минуту собачий лай раздался с новой силой. Австриец, сняв с себя покрывало, сказал:

— Десять шомпал. Ты! Ты! Ты! — указал он на меня, Петьку и Ко-

льку: задирай рубахи, спускай штаны.

Австриец быстро снял с лошади седло, положил его на землю.

— Ложись!— скомандовал австриец, указав на меня.

Я лег поперек седла. Австриец, освободив шнурки высоких ботинок, снял байковую портянку, прикрыл мне спину и зад.

Жгучая боль сопровождала каждый удар. Ведя мысленно счет, я еле сдерживал крик. После десятого удара австриец, сняв с меня портянку, крикнул:

— Шнель! Шнель! Вставай! Ложись! — показал он на Ваню.

Высокий австриец не отходил от ящика и не снимал покрывала с головы. Девочки, обезумев от страха, сбились в кучу.

Лай гончих нарастал. Он казался совсем рядом. Вдруг мы услышали страшный душераздирающий детский крик в середине лесного островка. Это кричал затравленный заяц. С его предсмертным криком умолк и собачий лай. Через минуту мы увидели барчука с двумя товарищами на верховых лошадях.

Подъехав к нам, они остановились и спешились. Потные лошади жадно потянулись к зелени влажными губами. Натянутые поводья и стальные удила не позволяли им утолить голод.

— Что тут у вас? — снисходительно-насмешливо спросил барчук.

— Потрава! Ваше благородие! Вот, видите, стадо вместе с пастухами.

— Пастухи? — развеселились друзья барчука. — А это пастушки? — указывая на заплаканных девочек, засмеялись они, довольные охотой и зрелищем.

— Уж очень пастушки-то костлявы,— весело хихикнув, съязвил один из них.

Австриец подошел к ящику и накрыл себя материей. Охотники несколько раз меняли позу.

— Наказали?

— Так точно, ваше благородие — по десять горячих.

— И им тоже? — указав на девочек, спросил барчук.

— Не успели! Им дадим по пять.

— Не надо,— снисходительно произнес кто-то.

— А этому тоже десять? — указывая на меня, спросил барчук.

— Ему первому как заводиле.

— Мало. Жаль, что не застал. Пищал?

— Нет. Разрешите добавить.

— Не надо. Хныкать будет.

Большой колокол на колокольне церкви редкими ударами извещал приход об очередных похоронах.

— Кто-то откинул лапки,— съязвил один из молодых охотников.

Девочки, услышав звон колокола, начали истово креститься. Страх наказания и чья-то смерть сделали их еще более жалкими.

— Отгони стадо обратно на их поле вместе с ними!

Перегнать стадо на свое поле было делом нескольких минут. Молодые барчуки, выехав на проселочную дорогу, разделяющую помещичью и крестьянскую землю, галопом понеслись к лесу.

До начала зимы мы больше не играли в свою любимую игру — царей, палачей, разбойников. Мы их видели и запомнили на всю жизнь. Портянки предохранили наши спины от рубцов, но они не могли защитить наши сердца. Эти рубцы на сердце остались в них до конца жизни, помогли нам быть мужчинами в 1941—1945 годах — выстоять, не согнуться, победить. Не передохнув, восстановить разрушенное и значительно приумножить.

Судьбе было угодно, чтобы двое из действующих лиц встретились снова через 26 лет, в январе 1942 года, чтобы взглянуть друг другу в глаза. Дом моего крепостного деда — Савелия Фетисова — частично стоял на чужой земле. В 1861-м, при отмене крепостного права, дед получил надел на одну душу. Жена и дочь как женщины земельного надела не получали. Государство их за душу не признавало. Чтобы поставить дом и иметь подход к нему, разместить телегу, сани, усадьбы не хватало. Соседу, такому же крепостному, как и дед, повезло. У него было три сына. Он получил надел на четыре души. Деду пришлось арендовать у него участок земли 1х25 саженей. В метрической системе мер арендованный участок земли имел размер 2,25х58,26 метра. За этот участок земли дед должен был работать на поле соседа — пахать, жать, возить, убирать яровые и копать картофель с Пасхи до Покрова. Роль работницы выполняла дочь, затем — внучки и внуки. Меня от этого «наследства» избавила Советская власть.

Великая Октябрьская революция положила конец этому бесправию. Произошел передел земельной собственности. Общественные крестьянские земли увеличились за счет помещичьих и монастырских земель. Земельный надел выделялся семье на едока. В 1921 году мой отец и еще семь семей переселились на монастырскую пустошь, что располагалась в четырех километрах по Угре. Поселок из восьми домов расположился вдоль опушки соснового бора. Имел он и созвучное переменам название «Новая жизнь». Действительность соответствовала названию. Добротные дома и хозяйские постройки. Скот, птица — всё в полном достатке. Но пришел 1941 год, и война порушила налаженную жизнь.

Немецкий разведывательный отряд появился в поселке 8 ноября 1941 года. Через мизерный деревенский поселок прошли сотни тысяч немецких захватчиков. Они торопились в Москву. Женское и детское поголовье поселка использовалось на расчистке дорог и мощении гатей для танков в болотистых местах.

В декабре 1941 года разгромленные немцы потянулись обратно к Юхнову, а в феврале начались паническое бегство и чудовищный грабеж. В морозный февральский день в деревеньку вошли шестеро оккупантов. Двое с автоматами встали по концам улицы, а четверо начали поджог домов и построек. В погреба бросали гранаты. Сделав свое черное дело, солдаты ушли в соседние деревни. Горела вся округа. К середине дня в сгоревшую деревеньку въехал вездеход. Наш дом был крайним.

Из вездехода вышел немецкий офицер в сопровождении двух солдат. Офицер контролировал исполнение приказа о мертвой зоне. Сестра Даша со старухой матерью копались в полуразрушенном погребе, устраивая жилье. Бабушка и годовалый ребенок лежали, зарывшись в солому. Офицер в черном мундире подошел к ним.

В офицере Даша узнала того самого барчука.